URL
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
19:51 

Джон Апдайк. Рассказы о Маплах


«Никто не принадлежит нам наяву. Только в нашей памяти».

@темы: Апдайк, Джон, жизнь, память

23:34 

Джулиан Барнс. Глядя на солнце


«Семь Чудес Света; Джин посетила их все — по крайней мере свою их версию. И кроме этих семи открытых для всех чудес, Джин составила свой список семи личных чудес жизни. 1) Родиться. Это должно быть первым. 2) Быть любимой. Да, это должно быть вторым чудом, хотя часто в памяти оно было не более ясным, чем первое. Вы рождались в объятия любви своих родителей и понимали, что это состояние не постоянно, только когда оно кончалось. Ну и 3) Утрата иллюзий. Да: первый раз, когда взрослый вас подводит; первый раз, когда вы обнаруживаете, что радость прячет боль. Для Джин это был Эпизод с дядей Лесли и гиацинтами. Что лучше — чтобы это произошло раньше или позже? 4) Вступление в брак. Некоторые могли бы причислить к чудесам и секс, но не Джин. 5) Родить ребенка. Да, это должно быть в списке, хотя, конечно, Джин в тот момент спала без сознания. 6) Обретение мудрости. Опять-таки на протяжении большей части этого процесса вы находитесь под наркозом. 7) Умирание. Да, оно должно быть в списке. Возможно, это и не высшая точка, но это кульминация.
Как мало она осознавала эти чудеса в момент их совершения. Не обычна ли она поэтому? Вероятно, нет, решила она. По большей части люди живут рядом с чудесами своей жизни, практически не замечая их; они словно крестьяне, живущие возле какого-то прекрасного привычного памятника и видящие в нем лишь каменоломню. Пирамиды, Шартрский собор, Великая Китайская Стена стали всего лишь источником строительного материала для тех случаев, когда требуется отремонтировать свинарник.
В большинстве люди вообще ничего не делают — вот, что было правдой. Ты росла на героизме и драме, на стремительном полете Томми Проссера через мир черноты и красности; тебе позволили думать, будто взрослая жизнь состоит из постоянного применения личной воли, но на самом деле ничего подобного, думала Джин. Делаешь что-то и только позднее понимаешь, почему ты это делала — или же не понимаешь никогда. Большая часть жизни проходит в пассивности, настоящее — булавочный укол между придуманным прошлым и воображаемым будущим. Она в свое время сделала очень мало, Грегори сделал еще меньше. О, люди пытались убедить тебя, что ты прожила полную и замечательную жизнь, они отрепетировали ее для тебя, словно для кого-то постороннего: твое военное детство, твой интересный брак, твой смелый отказ от него, твои восхитительные заботы о Грегори, твои смелые путешествия, пока другие сидели дома. Они упоминали твой живой интерес к столь многому, твою мудрость, твои советы, тот факт, что Грегори, видимо, тебя обожает. Иными словами, они упоминали моменты в твоей жизни, которые отличались от моментов в их собственной.
А! Твоя мудрость! Как бы ты хотела обладать ею в начале своей жизни, а не в конце. Твои советы, которые люди выслушивали с таким вниманием, а затем поступали прямо наоборот. Обожание Грегори… ну, без нее он, может быть, обрел бы самостоятельность и что-нибудь сделал. Но с какой стати он должен был что-то делать? Потому что это его единственная жизнь? Уж конечно, он это знает.»

@темы: люди, жизнь, Барнс, Джулиан, 7 чудес света

23:35 

Карин Альвтеген. Предательство


«Тот, кто предаёт, не заслуживает прощения. Предательство невозможно простить или забыть, оно всегда с тобой, как открытая рана. Что-то навсегда ломается, и исправить это больше нельзя».

«Предательство — это когда обманывают. Когда тот, кому ты доверяешь, лжёт тебе в лицо».

@темы: Альвтеген, Карин, предательство

21:28 

Роман Сенчин. Вперёд и вверх на севших батарейках.


«Главное для меня — свой пятачок. Стол, стул, какая-нибудь тумбочка под бумаги. И вроде бы всё. Я сажусь за стол, будто забиваюсь в тёплую надёжную норку, раскрываю тетрадь — и ничего не замечаю вокруг, не слышу. Когда пытаются оттуда вытащить, отбиваюсь, царапаюсь, огрызаюсь. Передвигаться в пространстве, путешествовать, общаться с людьми не люблю, точнее — боюсь. Кажется, обязательно или заблужусь, или попаду в капкан. Хотя мне как-то приятно, когда рядом есть люди, когда я ощущаю поблизости огромный, шумный, безустанно клокочущий мир. Или, может, это необходимая доза раздражения, чтоб чувствовать свою норку самым уютным, спокойным местом и писать, писать в ней то, что пишу с тех пор, как меня научили выводить буковки, связывать их в слова... »

@темы: писатель, Сенчин, Роман

21:26 

Джонатан Троппер. Дальше живите сами


«В некоторых семьях, как, впрочем, и в супружеских парах, со временем развивается аллергия друг на друга. Интоксикация. Перебрали с общением».

@темы: Троппер, Джонатан, общение

16:26 

Ольга Войнович. Зубрила


«Я люблю преподавать. Это было счастье и для меня, и, как мне кажется, для моих студентов. Но вы знаете — такова жизнь. Мой любимый писатель сказал, что Библия потому до сих пор так популярна, что история Иисуса Христа бесконечно повторяется в жизни каждого человека. Я не религиозна. Но каждого человека распинают за то, что для него важнее всего».

«Знаете, за долгие годы я поняла, что жизнь отнюдь не прекрасна, иначе она не заканчивалась бы смертью. По моему мнению, не нужно всё воспринимать трагически. Нет ничего скучнее людей, которые говорят, что недовольны своей работой. Или кто жалуется на любовную тоску, как будто это случается только с ними одними. Это происходит с каждым, это банально. Смерть, болезни, катастрофы — это по-настоящему трагично. А любовь, работа, злые люди — это просто жизнь, а она никогда не была благом».

@темы: Войнович, Ольга, жизнь, работа

15:02 

Марианна Гончарова. Кенгуру в пиджаке и другие веселые рассказы


«Клара Марковна — учительница с сорокалетним стажем. Учительница — это же не профессия. Одни говорят, что это диагноз, не дай бог. Другие — что состояние души. А Клара Марковна говорит, что раз эта каторжная работа с современными детьми ее еще не прикончила, значит, она сделала ее сильнее».

(рассказ "Наши соседи. Ноу-хау")

«У Виктора П. в шкафу жила Моль. Виктор с ней боролся. Но той все было нипочем. Она ела нафталин, запивала лавандовым маслом, укрывалась ореховыми листьями и курила табак.
Со временем Моль обнаглела. Она стала вылетать из шкафа, пикировала на Виктора и откусывала свитер прямо с плеча. По утрам она прилетала на кухню, пила с Виктором кофе, ела гренки».

(рассказ "Нечто человеческое. Виктор П. и Моль")

@темы: Гончарова, Марианна, юмор

14:12 

Харуки Мураками «Бесцветный Цкуру Тадзаки и годы его странствий»


«В эпоху, где больше никому ничего не интересно, мы утопаем в информации о совершенно ненужных нам людях. И если захотим, можем запросто узнать о них что угодно. Но только всё равно не узнаем, что это за люди. Сами они так и останутся для нас неизвестны и непредсказуемы».

@темы: люди, Мураками, Харуки

00:26 

Барбара Шер. Лучше поздно, чем никогда. Как начать новую жизнь в любом возрасте


«Но представьте, как бы вы прожили жизнь, если бы сразу знали, что с вами всё в порядке. Представьте: вы росли с лёгкостью на душе и уверенностью в себе, не избегали ничего, в чём хотели участвовать, говорили что думаете кому угодно и когда угодно, пробовали всё, что вас интересовало – от пения до прыжков с вышки, не боялись выглядеть по-дурацки, если что-то не получится. Представьте, что любили людей, которые любят вас, а не тех, кто вас не любит. И ещё представьте, что не тратили время на ненависть к своей внешности или на поиски способа стать красивее, чтобы быть, по вашему мнению, более достойным любви».

«Вы поразитесь тому, что жили в окружении, из которого не выбраться, и поймете, что должны полностью простить себя, ведь в этой ситуации можно было только сдаться.
Однако, независимо от того, куда вы двинетесь дальше, ничто из сделанного не было напрасным».

@темы: психология, жизнь, Шер, Барбара

17:00 

Николь Розен. Марта Фрейд


«Я знала, что с первых дней нашей помолвки между Зигмундом и Минной возникла крепкая дружба, основанная, как сказал тогда мой муж, на их сходстве: оба были бунтарями, страстными натурами, оба интересовались историей человеческой мысли. Он тут же добавил, чтобы успокоить меня, что именно по этой причине брак между ними был бы невозможен. А мы с ним как раз дополняли друг друга. У меня было то, чего не доставало ему – мягкость, терпение, доброта. Это заявление успокоило меня лишь отчасти. Если он говорил о браке с Минной даже как о невозможном, значит, он думал о нём. Со временем мои страхи рассеялись. Я убедила себя, что Зигмунд относится к Минне как к сестре – к любимой сестре, но не более того».

«Когда она приехала к нам в начале 1896 года, мы поселили её в маленькой комнате, единственной свободной в то время. Чтобы попасть туда, нужно было пройти через нашу спальню. Мне казалось, что и мне, и ей это причинит массу неудобств, но на самом деле это не смущало никого, кроме меня. Никто не чувствовал себя стесненным. И вот что самое странное: когда дети выросли, покинули наш дом и освободились другие комнаты, Минна в одной из них устроила себе гостиную, а сама по-прежнему спала в каморке рядом с нами».

«Зигмунд был рад присутствию Минны. Когда он видел её, его взгляд светлел. За столом они заводили разговор, в котором я не могла принять участие, – о работе, о научных исследованиях. Они вместе смеялись над своими шутками. По вечерам, прежде чем отправиться в кабинет и сесть за работу, Зигмунд играл с Минной в карты. Он давал ей читать свои рукописи, просил их исправить. У меня было такое чувство, что меня вообще не существует.
Однако я не совсем исчезла из жизни мужа, я всё ещё была ему необходима, но не так, как раньше. Я быстро поняла, что мы обе нужны ему, но каждая по-своему. Я была нежной Мартой, матерью его детей, благодаря которой его жизнь была легка и удобна. А с Минной он развлекался и говорил о работе, она стала его товарищем. Они часто путешествовали вдвоём, вместе ездили на воды».

«... Зигмунду нравилось находиться в окружении преданных и любящих его женщин. Их никогда не бывало для него слишком много. Он был избалован матерью, страстно любившей его, и сестрами, которые его боготворили».

«Я страдала от заброшенности, которую чувствовала, видя их духовную близость. Я ревновала сестру так же, как тогда, когда мать выбрала её своей любимицей. Я завидовала тому месту, которое Минна заняла рядом с Зиги, но со временем её присутствие стало необходимо и мне тоже».

«После свадьбы я мечтала иметь не больше трёх детей. Я не хотела, подобно своей матери или матери Зигмунда, посвятить свою жизнь заботам о многочисленном семействе. После пятых родов мне пришлось признать, что хотя мой муж и был врачом, но совершенно не знал, как помочь мне избежать беременности. Я была обессилена и подавлена. Моя семейная жизнь сильно отличалась от того, что я ожидала».

«Сколько я знала Зигмунда, он все свое время отдавал работе, и чем дальше, тем больше. Мы почти не виделись наедине, а в редкие минуты, которые нам удавалось провести вместе, мы обменивались незначительными замечаниями о повседневных делах. Ничего не осталось от страсти, которой он пылал ко мне в те годы, когда мы были помолвлены. Когда теперь я думаю об этом, то вижу, что все изменилось очень быстро, чуть ли не на следующий день после свадьбы. Ещё до рождения первого ребенка страсть уступила место теплым отношениям, будто мы были женаты уже много лет. Я была достаточно разумна, чтобы понимать: страсть быстро проходит. Но больше всего мне не хватало постоянного общения, в котором мы провели четыре года до свадьбы, писем, в которых мы ежедневно обсуждали всё на свете».

«Я была образованной, хорошо писала по-немецки, прекрасно чувствовала стиль различных художественных произведений. Я была уверена, что поняла бы так же хорошо, как она, то, о чём он говорил, если бы он только захотел со мной поделиться. Нет, с первого же дня он отвел мне вполне определенную роль – роль матери, женщины у домашнего очага, от которой он ждал только комфорта и спокойствия. Роль, из которой я не должна была выходить, это я сразу почувствовала».

«Во время нашей помолвки Зигмунд не скрывал от меня того, как он понимает роль жены. Он пространно комментировал книгу Джона Стюарта Милля, в которой провозглашалось равенство полов. Зигмунд был категорически не согласен с этой идеей. Работающую женщину он неизбежно воспринимал как конкурентку, как соревновательницу. А этого он не терпел».

«Мы очень редко виделись с мамой те четырнадцать лет, что ей ещё оставались. Я пожертвовала матерью ради Зигмунда. Он не любил её. Он с первой встречи терпеть её не мог. Разумеется, ведь он хотел быть моей единственной любовью. Его любовь не выносила соперничества. Особенно его раздражало, что она не относилась к нему с тем безусловным обожанием, к которому его приучила его собственная мать. Моя мать критиковала его, когда считала нужным, и это приводило его в ярость. Во время нашей помолвки он приложил все усилия, чтобы разрушить мою привязанность к ней. Он придирался к ней по каждому поводу, говорил, что она эгоистка, тиран, ненормально религиозна. Он хотел бы, чтобы я думала, как он, чтобы я встала на его сторону. Я редко противоречила ему, но в этом случае я нашла силы сопротивляться».

«Отныне каждый сентябрь муж уезжал один. Конечно, не один, я хотела сказать – без меня и детей. Чаще всего он отправлялся в Италию, страну, которая ему нравилась больше других. Зигмунд страстно полюбил Рим и с 1901 года регулярно ездил туда. Он начал коллекционировать предметы греческого и римского античного искусства. Наши последние сбережения уходили на покупку бесчисленных статуэток, которые украшали его кабинет. Отовсюду он присылал нам жизнерадостные письма и открытки. Эти послания были адресованы всей семье, он не называл меня больше обожаемой, любимой или принцессой. Я стала «дорогой мамой» или «дорогой старушкой». Да, именно так. Я и чувствовала себя пожилой родственницей, старой подругой, а он рассказывал ей об удовольствиях, которые разделяли с ним другие. Мне было всего сорок лет...»

«Я вдруг осознала, насколько отличалась от его матери. Она была нервной, суматошной, соблазнительной, властной – я была спокойной, дисциплинированной и послушной. Я сразу заметила, что ему нравятся эти черты во мне, именно они были ему нужны. Я безо всякого труда приняла его представление об идеальной женщине. Знаю я и то, что он не обольщался насчет моей красоты. Он преспокойно написал мне об этом через несколько недель после нашей помолвки. Я писала ему о сомнениях по поводу своей внешности, ожидая с некоторой долей кокетства уверений в обратном. Он же холодно ответил, что, действительно, я не была красивой «в том смысле, в каком это понимают художники», и добавил: «Если ты хочешь, чтобы я называл вещи своими именами, то вынужден признать, что ты не красавица». Вот каким он был. Любовь к истине делала его безжалостным. Как же я тогда смогла пережить такую жестокость? Несомненно, потому, что он, стараясь смягчить удар, тут же напомнил о других присущих мне качествах, о том, что он любил во мне. Это были те качества, которые, по его мнению, мужчина мечтает найти в своей супруге – кротость, великодушие, разумность. Я помню, что этот ответ поверг меня в замешательство и недоумение».

«Нельзя было не заметить, что Анне, боготворившей отца, воздавалось сторицей. Когда она была ребёнком, Зигмунду нравилось, что она «восхитительно» хитра и упряма и, не задумываясь, дает выход своей злости. Он очень смеялся, когда двухлетняя Анна потребовала вспороть живот Матильде, съевшей яблоки, на которые она положила глаз. У неё была прекрасная память, она хорошо училась, много читала и писала стихи. Но особое внимание Зигмунда к Анне объяснялось не только этим. Анна взрослела, они всё больше времени проводили вместе. Они обсуждали всё на свете и, конечно, психоанализ. Ещё совсем юной она живо интересовалась работой отца».

«... было что-тот странное в том, что Анна с ранних лет была допущена к работе отца, к его занятиям, в которые он никогда не посвящал других детей. На собраниях, проходивших в среду, он разрешал ей сидеть в углу и слушать выступления членов Общества психоаналитиков. Правда, когда она собралась ехать с ним в Америку, ей не разрешили, потому что она была ещё слишком мала, ей не было и четырнадцати, но удивительно, что об этом вообще зашла речь. Но ждать Анне пришлось совсем недолго. Как только ей исполнилось семнадцать, Зигмунд стал брать её с собой в поездки. Когда им случалось разлучаться, Анна писала отцу нежные страстные письма, в которых делилась самыми сокровенными мыслями. Анна заменила Минну – теперь она была подругой Зигмунда в трудах и развлечениях. Это была Минна, но только моложе и к тому же плоть от плоти его, кровь от крови. С ней он мог быть ласков и близок, и никто его за это не осудил бы. Ласка и близость, которые были вне всяких подозрений.
Однако, несмотря на всю отцовскую любовь, мы видели, что Анна несчастлива. Она была замкнута, сама называла себя «психастенической натурой» и оживлялась, лишь когда видела отца. Он стал центром её жизни, ей было мучительно с ним расставаться. Напрасно Зигмунд так приблизил её к себе. Он должен был всё-таки держать её на некотором расстоянии. Он и сам знал это, когда утверждал, что хочет лишь одного – чтобы у его дочери была жизнь нормальной женщины, чтобы она вышла замуж, как сёстры. Но его поступки противоречили словам. Мы с Минной говорили друг другу: малышке будет трудно уйти из дома. Но нас никто не спрашивал. Анна ни к кому из нас не была привязана и никому не доверяла».

«У неё [Анны] было мало общего с сёстрами. Храбрая, как мальчик, она больше любила играть с Мартином, плавать и пускать кораблики. Она никогда не вела себя на женский манер, если Вы понимаете, что я имею в виду. С годами это в ней только усиливалось. И она, что особенно отличало её от сестёр, похоже, никогда не ждала мужчину своей жизни. Естественно, говорила Минна, она его уже нашла! Кроме того, из моих дочерей только Анна хотела работать. В 1914 году она поступила в педагогическое училище и стала школьной учительницей. Её отец считал, что это замечательно».

«Я знаю, что ревновала Зигмунда к Анне больше, чем к Минне. Близость, возникшая между Анной и отцом, сильно ранила меня. В конце концов, Минна была моей сестрой, ровесницей. Между нами всегда была дружба, пусть и с примесью ревности. С Анной всё было иначе. Мы жили в разных мирах. С ней я соперничать не могла. Внешне она относилась ко мне с уважением, но между нами не было никакой близости, нежности, ничего, что могло бы заглушить неприязнь, которую она у меня вызывала. Не могу отделаться от мысли, что так она мстила мне за то, что я отвернулась от неё с самого рождения, за то, что была нежеланным ребёнком».

«Самоидентификация с отцом – её [Анны] слабое место, которое сразу бросается в глаза. Анна, конечно, умна, но она ремесленник, и у неё не было таланта. Что она создала? Её считают основательницей детского психоанализа, но мне кажется, что работы её соперницы Мелани Клейн намного интереснее. Мелани не ограничивалась поверхностной педагогикой с уклоном в психоанализ, в то время как Анна лишь старательно следовала теориям своего отца».

«Безусловно, я принимаю всю ответственность за слова и мысли, которые я приписываю ей, за события, которые являются плодом моего воображения. Но в то же время вымысел так тесно переплетен с фактами, что всё придуманное мной кажется таким же истинным. Марта предстаёт перед нами реальным человеком, такой, какой её представляют документы, которыми мы располагаем. Я ничего не выдумала о семье Марты, об исторических событиях, на фоне которых проходила её жизнь, ни о характере действующих лиц, ни об их внешности».

@темы: Розен, Николь, Марта Фрейд, Зигмунд Фрейд, воспоминания

08:53 

Элис Манро. Плюнет, поцелует, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт, своей назовёт


«Всё это глупость какая-то, мелодрама, дурацкий комплекс вины. Этого не случится.
Однако такое бывает. Человек гибнет, если ему вовремя не помогли. А если ему вообще никогда не помогали? Человек не выдерживает и срывается во тьму».

(рассказ "Каркасный дом")

@темы: Манро, Элис, вина

15:16 

Элис Манро. Давно хотела тебе сказать


«Осталась одна-единственная загадка: моя мама. А мне, разумеется, важнее всего именно она. Разобраться, добраться до нее – это и была цель моего долгого путешествия в прошлое. Чего я хотела? Отделить ее от других, описать, высветить, воспеть – и наконец избавиться от памяти о ней. Но у меня ничего не вышло: она по-прежнему на первом плане, она, как раньше, заслоняет и оттесняет всех, подавляет всё и вся своей тяжестью. И в то же время ее трудно рассмотреть, контуры размываются, тают. И я понимаю: она не утратила связь со мной, она не желает меня отпускать, и я могу сколько угодно биться, использовать все испытанные приемы, изобретать все новые и новые уловки – и ничего не изменится, все останется так же, как было».
(рассказ «Долина Оттавы»)

«Теперь я понимаю, что моя бабушка, оплакивая гневными слезами судьбу Сюзи Хеферман, оплакивала и свою собственную, что она знала, почему я так стремлюсь домой. Знала, но не могла понять, каким образом это произошло, и могла ли ее жизнь сложиться иначе, и как вышло, что она сама, когда-то жестоко обманутая в своих надеждах, но не сломившаяся, превратилась в обыкновенную старуху, которой родственники вынуждены потакать, но которой никогда не скажут правду и от которой мечтают поскорей избавиться».
(рассказ «Зимняя непогода»)

«Но кроме фактов существует и другой план. Я пишу, что моя бабушка предпочла бы романтический вариант любви, то есть всю жизнь держалась бы, тайно и упорно, за губительную для нее самой романтику. Это ничем не подтверждается – она ничего подобного не говорила ни мне, ни другим при мне. И в то же время я это не выдумала, я верю в то, что пишу. Верю, несмотря на отсутствие доказательств, и следовательно допускаю, что мы способны постигать истину иным путем, что мы связаны нитями, которые нельзя пощупать, но невозможно отрицать».
(рассказ «Зимняя непогода»)

«В наши дни люди верят, что жизнь может начаться заново. Верят до гробовой доски. У каждого должно быть такое право, как же иначе? Начать жизнь заново с новым спутником, ведь о твоих прежних «я» знаешь только ты один: кто же способен удержать тебя от такого шага? Великодушные люди распахивают двери настежь и на прощание благословляют. Почему бы нет? Раз это все равно случится».
(рассказ «Испанка»)

«И я думала: все эти привычные дела не воспринимаются как жизнь; ты просто занят, просто все время что-то делаешь, чем-то заполняешь свои дни – и подсознательно надеешься, что главное еще впереди: скорлупа треснет, перед тобой откроется большой мир, и вот тут-то и начнется настоящая жизнь. И не то чтобы тебе так уж хотелось, чтобы что-то там треснуло и развалилось, в общем совсем неплохо как есть, но все равно ты чего-то ждешь. А потом приходит смерть, она приходит к твоей матери, а перед тобой все те же пластмассовые стулья и искусственные листья, и за окном обычный день, и люди ходят за продуктами, и у тебя остается только то, что было».
(рассказ «Умение прощать»)

@темы: смерть, родство, мать, жизнь, Манро, Элис

12:46 

Эрих Мария Ремарк. Чёрный обелиск


«То, чего не можешь заполучить, всегда кажется лучше того, что имеешь. В этом и состоит романтика и идиотизм человеческой жизни».

«— Каждый когда-нибудь кого-то спасает, — замечает Георг. — Так же как он всегда кого-то убивает. Даже если и не догадывается об этом».

«Во всяком случае — да здравствует наш разум, но не будем чересчур гордиться им и не будем в нём слишком уверены! Ты, Изабелла, получила его обратно, этот дар данайцев, а наверху сидит Вернике и радуется, и он прав. Но каждая правота — это шаг к смерти. И тот, кто прав, всегда становится чёрным обелиском! Надгробным памятником!»

@темы: жизнь, Ремарк, Эрих Мария

21:09 

Исаак Башевис Зингер. Шоша


«Пациент приходит к психоаналитику, чтобы его вылечили, другими словами, чтобы стать как все. Он хочет избавиться от своих комплексов, и психоаналитик должен помочь ему в этом. Но кто сказал, что быть здоровым лучше? Те, кто вместе с нами участвует в путешествиях души, не знают границ. Мы собираемся вечером в комнате, гасим свет и даём волю нашим душам. Человеку надо дать возможность быть самим собой, чтобы он смог понять, чего же он в действительности хочет. Настоящий тиран вовсе не тот, кто доставляет другим физические мучения, а тот, кто порабощает душу. Эти так называемые гуманисты — воистину поработители душ».

@темы: Зингер, Исаак Башевис, душа, человек

16:29 

Джулиан Барнс. Артур и Джордж


«Если вы были знакомы с тем, кто умер, думать о нём вы могли либо так, либо эдак: как о мёртвом полностью исчезнувшем вместе со смертью тела, проверкой и доказательством того, что его личность, его «Я», его индивидуальность более не существует, или вы могли верить, что где-то, как-то, согласно с вашей религией, они ещё живы — либо так, как предсказано в священных книгах, либо таким образом, какой нам ещё предстоит постичь. Либо так, либо эдак, места для компромисса нет, и про себя Джордж скорее полагал, что исчезновение более вероятно. Но когда стоишь в Гайд-парке в тёплый летний день среди тысяч других людей, которые навряд ли сейчас вспоминают про смерть, было не так легко поверить, что напряжённая сложность, именуемая жизнью, всего лишь случайно возникла на неведомой планете, краткий миг света между двумя вечностями тьмы. В такой момент возможно почувствовать, что вся эта жизненная энергия должна продолжаться как-то, где-то».

@темы: смерть, жизнь, Барнс, Джулиан

15:28 

Джонатан Коу. Клуб Ракалий


«Временами мне кажется — где бы что важное ни происходило, я неизменно торчу за кулисами. Словно Бог обратил меня в жертву смешного розыгрыша, наделив в жизни ролью, не многим отличающейся от роли без слов. Иногда же кажется, будто роль моя состоит просто в том, чтобы оставаться зрителем на представлении, в котором разыгрываются жизни других людей, зрителем, вечно убредающим куда-то в самый важный момент — уходящим на кухню за чашкой чая как раз в начале dénouement. »

@темы: Коу, Джонатан, одиночество

12:58 

Виктория Токарева. Так плохо, как сегодня


«Отзываться о людях с пренебрежением — всё равно что плевать против ветра. Плевок к тебе вернётся, довольно скоро и прямо в рожу. »

(рассказ "Так плохо, как сегодня")

«Состояние творчества — это болезнь. Малая наркомания. С той разницей, что наркотики разрушают, а творчество нет. Но состояние зависимости похоже. »

(рассказ "Кино и вокруг")

@темы: Токарева, Виктория, люди, творчество

19:08 

Патрик Модиано. Ночная трава


«Меня тянуло объяснить ему, почему это дело почти полувековой давности так меня занимало. Некоторое время вам довелось жить — день за днём, ни о чём не спрашивая — среди странных людей и в таких же странных обстоятельствах. И лишь много позже наконец возникает возможность понять, что же ты прожил и кто были на самом деле все эти люди — но только если тебе дадут ключ, чтоб распутать этот сложный шифр. Большинству людей это незнакомо: их воспоминания просты, прямы и самодостаточны, чтоб истолковать их, не нужны десятки лет. »

«Порой и на меня находит странное чувство, когда я думаю о непогашенных огнях, которые мы оставили там, куда уже не вернёмся. В том нет нашей вины. Вечно нам нужно было уходить быстро и скрытно. Я уверен, и в том загородном доме найдётся комната, где мы оставили свет. А может, это именно моя оплошность, и виной тому — моя рассеянность и забывчивость? Сегодня я думаю, что дело не в забывчивости и не в рассеянности, — я уверен, что оставил перед отъездом горящую лампу нарочно. Может, из суеверия — чтоб отвести беду, но скорее для того, чтобы от нас остался какой-то след, знак, что мы не совсем исчезли и что когда-нибудь ещё вернёмся сюда. »

«Да, никуда не деться от этого чувства собственной виновности, раз не приучили нас с детства наши честнейшие и достойнейшие родители в любой ситуации знать, что ты в своём праве, и держаться с превосходством. »

«В сущности, я не жалею, что потерял тогда рукопись. Если б она не пропала, я бы не сел писать эти строки. Время исчезло, и всё теперь заново: в руке у меня всё та же ручка, и снова я заполню листы своим почерком, то и дело поглядывая в чёрный блокнот. Мне понадобилась почти вся моя жизнь, чтоб вернуться к тому, с чего начинал. »

@темы: Модиано, Патрик, воспоминания

22:54 

Людмила Петрушевская. Лекция о жанрах


«Новелла. Краткость не всегда сестра таланта, Чехов пошутил. Он имел ввиду свою краткость в молодом возрасте. Позже его сестрой была уже только Марья Павловна, а писал он отменно длинно.
Достоевский, Толстой и Гончаров, Пруст и Джойс также. как известно, не писали кратко. Они изъяснялись роскошно, долгими периодами, растягивали фразу на страницу. Молодой Чехов же, видимо, испытывал легкий интерес к тому, почему у него все так быстро заканчивается, и вывел, смеясь, свою формулу. »

«Новелла, я повторяю, должна вызывать шок.
Фирменный знак новеллы: у неё бывает ещё и "второе дно", наличие некоторой загадки. Какая-то зыбкая позиция рассказчика...
Как говорили американцы после спектакля "Чинзано", буквально каждый раз: "Что вы этим хотели сказать?"
"What is your message?"
Мы встречали этот вопрос дружным смехом. Они хотели, чтобы им объяснили.
В новелле тоже ничего не объяснишь. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, новелла, писатели, писательство

22:51 

Людмила Петрушевская. Ответы на вопросы разных людей


«Советский народ (каковым он остается) терпеть не может шляп, за это ещё с Гражданской войны, с 20-х годов, могли "забрать" и шлепнуть. Дворяне носили! Не мы! Недаром сейчас самый удобный объект для насмешек на улице, для самоутверждения — это старушка в шляпке. Враг народа! Любимое определение для таких вредных личностей — старуха Шапокляк. Народ, посмотрев мои выступления в Ютьюбе, с удовольствием понимает, что меня есть за что обзывать: за шляпки! Так сказать, гы-ы. »

«А что вы хотите, чтобы я пользовалась нынешними методами камуфляжа? Парик ХХL, ресницы трехмесячной наклейки, балахон мини и высокие сапоги под шорты? А губы, то, что под шеей, и нос пересоздать по методу Майкла Джексона?
Мне 73 года, пусть этим балуется 60-летняя молодежь. »

«Гордиться, что ты не сноб, — уже снобизм. Вообще, как сказал один деревенский старичок, "гордисси — никуда не годиссии". Сознавать, что ты сострадаешь, — это из той же оперы. »

«Больше всего меня мучают проблемы самых незащищенных, детей-сирот, им часто не дают того, на что они имеют право по выходе из детдомов: жилья. Я с этим столкнулась недавно. А сколько получают дети, потерявшие кормильца? Копейки!
И меня терзает жизнь престарелых людей, за которыми государство не смотрит, там только видимость опеки, им раз в неделю самое лучшее что — приносят крупу, молоко, хлеб из магазина, а убрать, приготовить, постирать и вывести человека на воздух — это, простите, не дело органов опеки.
И существование колясочников-инвалидов, для них нет ничего, даже простых пандусов на тротуарах, а про лестницы в подъездах и не говорю; они поэтому не могут выехать, они под домашним арестом. Я это знаю не понаслышке, моя внучка была парализована от рождения, и все больницы, лестницы и мостовые мы с ней прошли до самого конца. Кстати, и мамы с колясками тоже таскают свой драгоценный груз по лестницам и переваливают кое-как через края тротуаров. »

«[И всё-таки, "Ёжик в тумане" это Вы?]
Да забодали меня с этим ежом. Мне оно надо? Один раз, больше десяти лет назад, я в статье обмолвилась, что Норштейн мне позвонил, дескать, не буду ли я против, что ежик получился на меня похож. Все поняли, что Франческа Ярбусова, художница, рисовала с меня. Но это не так. И сам Юрка возражает. Они меня не имели в виду вообще. Долгая, тяжелая была работа над этим образом. Это случайно получилось. И Юра, как исключительно честный человек, меня предупредил. И когда его спрашивали: вы с него делали колючего, он вскипал каждый раз. В результате народ интересуется: что, Петрушевская примазывается к славе ежа? Юра по моей просьбе даже в своей книге все еще раз объяснил. Но вопрос стоит.
Я, кстати, больше похожа на Цаплю в шляпке, из другого его мультфильма. Но это тоже случайность. »

«Но каждый человек один-единственный такой экземпляр на свете. Я говорила своим студентам: вы стоите посреди мира. От вас до любой точки горизонта одинаковое расстояние. И только вы занимаете эту позицию. Шагнете — опять вы в центре мира. Цените это. »

«Да, я долго скрывала, что сочиняю песенки. Не хотела быть автором-исполнителем. Не люблю я эти ми миноры под гитару. Я ведь сначала была певицей своих переводов — как говорилось выше, переводов вольных, невольных и фривольных. Но сейчас уже камуфлироваться трудно, делаю новый альбом целиком свой или частично на фольклорные мотивы. Вынужденно я стала сочинять и мелодии. »

«Я — чернушница по определению советского лидера с интересной фамилией Черненко. Он назвал меня "очернительницей советской действительности", и много лет я была запрещённым автором. »

«Это было письмо в Литву.
"Дорогие литовские друзья, простите нас. Фашисты из коммунистической партии во главе с их президентом потому нападают на вашу землю, что их скоро отовсюду погонят".
А в открытом письме самому Горби (я его прочла в Союзе кинематографистов на митинге) я написала: "Мы думали, что вы только притворяетесь малограмотным." Народ, после того как я его прочла, старался на меня не смотреть. »

«В целом я была как Нестор-летописец. И остаюсь им. Почти везде в моих текстах присутствует реальность. Некоторые меня читать не могут. Они, возможно, так и пройдут по жизни, не зная чужой беды. Чернуха, бытовуха? Есть другое слово, реализм. »

«Вы знаете, я уже поняла, что написать — значит освободиться. Как при родах. Опростаться. Мучает тебя — передать другим. Почему люди рассказывают о катастрофических бедах, причем происходящих не с ними? Они освобождаются. »

«Умные читатели никогда не считали меня чудовищем, откуда Вы это взяли? А другим, не очень родственным мне по всем параметрам, я нарочно создаю препятствия для чтения, первая глава романа "Номер Один, или В садах других возможностей" не дает прорваться сквозь текст неподготовленным. Ко второй главе приходят только нужные. »

«Иногда жестокое воспоминание или рассказанная кем-то история заставляет защищаться, то есть написать, зафиксировать и опубликовать, передать всем, избавиться. Такие роды, извержение жемчужины из раковины (на что не способен моллюск, вынужденный пожизненно носить в себе свое страдание, спрятав его в пелену защитного перламутра; неписатель).
Довольно часто, когда напряженно думаешь о чем-то, ищешь выход сюжету, вдруг выскакивает посреди жизни четкий намек. То ли лицо в толпе, то ли написанная (услышанная) где-то фраза. Иногда это просто потрясает, такое точное совпадение. »

«Долорес — так меня никто никогда не называл. Люся я была почти от рождения (иногда, у бабушки, звалась Лола). Имя Д. существовало только в метрике, а часто ли ребенок ее видит? Когда я поняла в 16 лет, что мне угрожает — вместо школьной Люси Яковлевой стать Долорес Стефановной Петрушевской — я стала умолять маму убрать этот ужас. Поменяли. »

«Никогда и не при какой погоде я не собиралась расставаться с Москвой. Когда против меня возбудили уголовное дело, а я как-то умудрилась уехать с детьми за границу, мы сидели во время августовского путча в Берлине, и на второй день я упросила мужа мнея отпустить домой. Они бы пока, до лучших времен, остались в Германии среди друзей, у меня там вышла книга и должны были выйти еще и другие в разных странах. А мне надо было ехать домой и раздать деньги со сберкнижки старым родительницам, они оказались без меня вообще нищие. Ну и подумала: лучше сидеть дома на зоне, чем жить за бугром. Всё родной язык.»

«Вообще всегда власть живет там, а мы тут. В другом слое океана. Иногда то мы туда замахнемся, то она нас укоротит как Прокруст, а в целом, пока ты ей не опасна, власть не очень заботится о твоем существовании, если только не попасть к садисту на его рабочем месте. »

«А зимой я не выходила из дому, босая не побежишь... Мы были нищие, члены семьи врагов народа, я об этом писала. Счастье начиналось, когда мама из Москвы присылала деньги, и моей тете Ваве удавалось купить керосин. На полочку над диваном ставили сияющую керосиновую лампу (свет у нас отрубили раз и навсегда за неуплату).
<...>
Зимой я лежала при бабе Вале в кровати, она почти не ходила от голодной водянки, и бабушка мне рассказывала наизусть Гоголя.»

«Мама уехала учиться в Москву, когда мне было 5 лет. Это был редкостный случай — в эвакуации она, закончившая 4 курса литературного факультета, работала чернорабочей на заводе "Шарикоподшипник", об этом я не раз рассказывала в своих книгах. Перспектив никаких не было. И она послала документы в Москву для поступления в театральный институт, и вдруг ей пришел вызов на учебу. И она тайно уехала. Знала, что дома ее не отпустят. Тетя и бабушка ей этого никогда не простили. Так бывает. Хотя мама посылала деньги, и на это мы и жили. Закончив ГИТИС и устроившись на работу, она приехала за мной в Куйбышев, дети нашли меня на улице, я была уже бродячая нищенка, сбежала из дому от бабушки с тетей. Потом такую голодную бродяжку кто-то пожалел и удочерил, но я и оттуда сбежала, потому что упорно ждала маму. И когда она приехала и меня начали искать, я не поверила этим детям, брату и сестре, они меня часто били, но весь двор кричал: "твоя мать приехала!". Дети подхватили меня под мышки и повели. Моя мама в ожидании сварила у соседей манную кашу на молоке, сладкую и с маслом, и ждала меня за столом, я вошла (под конвоем), увидела свою маму и просто зарыдала, согнулась от счастья, прорвало. Дети продолжали меня держать... Вообще-то плакать тогда было нельзя. Слезам не верили. А от манной каши меня стошнило, я не люблю ее до сих пор. »

«Мои рассказы в основе своей — это подлинные истории. Так сказать, документы эпохи. (Речь не идет о мистических вещах и сказках.) И бывает, что прежние знакомые себя узнают по каким-то деталям и не прощают. И правильно делают. Но годы идут, и получается, что их истории остались в книгах. Правда, героям это, наверно, не по душе. Мне, видимо, воздастся. »

«Мои бабушка и дедушка пели дома дуэты из опер, моя мама пела мне оперные арии. Я десять лет провела в академических хорах (детском Локтевском и университетском), а это выучка на Моцарте, Бахе, русской классике. У меня был альт, по-взрослому — меццо-сопрано. Потом перешла в оперную студию МГУ, готовила партию няни в "Онегине", который шел в ДК на Ленгорах, а пока что пела там в хоре. С тех пор знаю эту оперу наизусть. После университета играла на сцене и в Эстрадном театре "Наш дом". Там было много музыки. Ну и — попутно — пела под гитару, меня таскали из компании в компанию. А потом родился сын Кирюша, и уже все было посвящено семье. »

«Просто в свое время, когда мои рассказы не печатали, я по предложению МХАТа начала писать пьесы (то есть по просьбе помощника Олега Ефремова Михаила Горюнова, котрый в "Новом мире" получил от редактора Инны Борисовой мои неопубликованные и запрещенные рассказы и мне позвонил с предложением заняться драматургией). Писала пьесы от отчаяния, чтобы хоть как-то существовать. А потом, когда были запрещены и пьесы, и даже уже поставленные спектакли ("Уроки музыки" и "Чинзано" Виктюка, "Уроки музыки" Арцибашева на Таганке, "Квартира Коломбны" в "Современнике" и "Три девушки" в Ленкоме) и меня буквально загнали в угол, началась наша бархатная революция, т.е. перестройка.
<...>
И сейчас в Москве у меня спектакли идут только в трех театрах. Писать-то пьесы и их печатать я не перестала. Однако театр как-то меня уже не привлекал (и я его). Умер мой режиссер Олег Ефремов, ушел к другому зрителю Роман Виктюк, Марк Анатольевич Захаров воспитал новую звезду в своём театре, прекрасную дочку Сашу, и для нее мои пьесы не годились (попросив у меня новый текст и прочтя его, он выразился приблизительно так, что этот автор сбрендил окончательно. Мне передали, спасибо. Но я М.А. все равно люблю). »

«А вообще, человеческое общество — как океан, я об этом говорила. Он ведь поделен сверху донизу на слои. Рыбки, которые умеют перелетать с волны на волну, не смогут жить на дне — и наоборот. В каждом слое живет свое население. Вот и всё расслоение общества. У каждого своя страна. А вот вода — это общее. Т. е. словарь (языки могут отличаться друг от друга), привязанность к пейзажу, религия, история, культура и классическая литература, общенациональные даты, обычаи и т. д. И то, что общее, — то и объединяет. »

«Я сочинила однажды целый язык и написала на нем 16 сказок. Некоторые слова вошли в словарь. Самое популярное, "некузяво", означает "плохо". Его говорят в шутку. »

«Почему человек начинает писать, это никому не понятно. Когда ты журналист, это твоя работа, обязанность, и, видимо, жажда свободы выражается в том, что ты пишешь для себя что-то. То, что не предусмотрено зарплатой или рабочим днем... Но вообще-то я давно хотела стать писателем, знаете, дети, которые много читают, у них потребность сочинять что-то такое.
Правда, есть разница — когда ты журналист, ты пишешь на определенную тему. А вот с прозой сложнее, надо найти музыку... свою. »

«Да, я много лет писала, и у меня ничего не получалось. <...>
Надо было найти своё. Ведь это чистая случайность, когда художник находит свой стиль, чистая случайность, вот как будто везет. И, я думаю, в основе этой случайности лежит какое-то самоотречение. Как будто человек дает зарок не делать так-то и так-то. <...>
Я решила ото всего отказаться, что уже было, и писать абсолютно просто, безо всяких украшений и даже без диалогов. Так называемый "переводный стиль", т. е. который легко переводить. Ну, это было условное обозначение, потому что не в переводах было дело (когда ещё эти переводы будут!). Это был отказ привлекать внимание читателя. Я даже диалоги прятала внутри абзаца в кавычках. Ничем не привлекать внимания! Я решила делать всё наоборот, ничем не удивлять и не брать, а отталкивать. Не пускать. Но не пускать ненужных, посторонних, незнающих. Чужих, которые не понимают. Я искала читателя, который не наслаждения ищет от способа чужого писания, а ищет разрешения самых важных вопросов бытия, жизни и смерти, любви и одиночества и т. д. Главные вопросы, незыблимые, последние вопросы: зачем жить? Каков смысл того, что с нами происходит? Где истина? Возможно, это были такие скорее философские вопросы (или пародия на них, с немыслимыми бытовыми деталями) — вопросы без ответа. И этот мой читатель, я думала, не нуждается в украшениях, он нуждается в прямом и четком рассказе о том, что произошло. <...> Я думала, что история — это самое главное. Я так думала. Я тогда не знала, что каждый способ выражения приходит вместе с мыслью, и, когда есть что сказать, энергия этой истории тянет за собой способ. Понимаете, способ рассказа. И когда тебя эта история захватывает, то способ — я о нём не думаю. Он приходит сам собой. <...>
Всё поэтому писалось непрерывно, сразу. Я просто, практически, много лет ничего не зачеркивала. В моих черновиках очень мало зачеркнуто.
Сейчас этот этап уже прошел, я иногда даю себе волю и даю читателю порадоваться. Уже не отказываюсь от диалогов, пишу длинные вещи. Раньше мои рассказы сравнивали со стихами, написанными верлибром, говорили: "Это поэзия". »

«Теперь я уже думаю, что рассказ — это одна мысль. Мысль, для которой ты находишь некоторую форму. И вот весь фокус в том, поймает ли читатель эту мысль. Поймет ли, ради чего автор весь этот огород городил, и зачем он сам пробирался сквозь сюжет: чтобы потом стала наконец понятна сама мысль. »

«Нельзя, вернувшись, найти что было, никогда это не возможно. Ни красоту прежних мест, ни доброту старых друзей, ни-че-го. Ни тогдатошнюю любовь. И уж тем более ту же мысль. Она вообще не приходит дважды. »

«Пьеса: пьеса — это натянутая тетива с наложенной стрелой. Она должна сорваться в некий определенный момент. Надо ухитриться так натянуть, напрячь предыдущее, предшествовавшее пьесе событие, чтобы при открытии занавеса сами собой сыпались и сыпались детали, подробности, обстоятельства, открывалось все новое и новое — причем такое, такие проблемы, которые решить невозможно абсолютно! Бздым! Стрела сорвалась и летит. Но это только у меня так. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания, писатели, писательство

Цитаты из прочитанных книг

главная