• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: писательство (список заголовков)
22:54 

Людмила Петрушевская. Лекция о жанрах


«Новелла. Краткость не всегда сестра таланта, Чехов пошутил. Он имел ввиду свою краткость в молодом возрасте. Позже его сестрой была уже только Марья Павловна, а писал он отменно длинно.
Достоевский, Толстой и Гончаров, Пруст и Джойс также. как известно, не писали кратко. Они изъяснялись роскошно, долгими периодами, растягивали фразу на страницу. Молодой Чехов же, видимо, испытывал легкий интерес к тому, почему у него все так быстро заканчивается, и вывел, смеясь, свою формулу. »

«Новелла, я повторяю, должна вызывать шок.
Фирменный знак новеллы: у неё бывает ещё и "второе дно", наличие некоторой загадки. Какая-то зыбкая позиция рассказчика...
Как говорили американцы после спектакля "Чинзано", буквально каждый раз: "Что вы этим хотели сказать?"
"What is your message?"
Мы встречали этот вопрос дружным смехом. Они хотели, чтобы им объяснили.
В новелле тоже ничего не объяснишь. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, новелла, писатели, писательство

22:51 

Людмила Петрушевская. Ответы на вопросы разных людей


«Советский народ (каковым он остается) терпеть не может шляп, за это ещё с Гражданской войны, с 20-х годов, могли "забрать" и шлепнуть. Дворяне носили! Не мы! Недаром сейчас самый удобный объект для насмешек на улице, для самоутверждения — это старушка в шляпке. Враг народа! Любимое определение для таких вредных личностей — старуха Шапокляк. Народ, посмотрев мои выступления в Ютьюбе, с удовольствием понимает, что меня есть за что обзывать: за шляпки! Так сказать, гы-ы. »

«А что вы хотите, чтобы я пользовалась нынешними методами камуфляжа? Парик ХХL, ресницы трехмесячной наклейки, балахон мини и высокие сапоги под шорты? А губы, то, что под шеей, и нос пересоздать по методу Майкла Джексона?
Мне 73 года, пусть этим балуется 60-летняя молодежь. »

«Гордиться, что ты не сноб, — уже снобизм. Вообще, как сказал один деревенский старичок, "гордисси — никуда не годиссии". Сознавать, что ты сострадаешь, — это из той же оперы. »

«Больше всего меня мучают проблемы самых незащищенных, детей-сирот, им часто не дают того, на что они имеют право по выходе из детдомов: жилья. Я с этим столкнулась недавно. А сколько получают дети, потерявшие кормильца? Копейки!
И меня терзает жизнь престарелых людей, за которыми государство не смотрит, там только видимость опеки, им раз в неделю самое лучшее что — приносят крупу, молоко, хлеб из магазина, а убрать, приготовить, постирать и вывести человека на воздух — это, простите, не дело органов опеки.
И существование колясочников-инвалидов, для них нет ничего, даже простых пандусов на тротуарах, а про лестницы в подъездах и не говорю; они поэтому не могут выехать, они под домашним арестом. Я это знаю не понаслышке, моя внучка была парализована от рождения, и все больницы, лестницы и мостовые мы с ней прошли до самого конца. Кстати, и мамы с колясками тоже таскают свой драгоценный груз по лестницам и переваливают кое-как через края тротуаров. »

«[И всё-таки, "Ёжик в тумане" это Вы?]
Да забодали меня с этим ежом. Мне оно надо? Один раз, больше десяти лет назад, я в статье обмолвилась, что Норштейн мне позвонил, дескать, не буду ли я против, что ежик получился на меня похож. Все поняли, что Франческа Ярбусова, художница, рисовала с меня. Но это не так. И сам Юрка возражает. Они меня не имели в виду вообще. Долгая, тяжелая была работа над этим образом. Это случайно получилось. И Юра, как исключительно честный человек, меня предупредил. И когда его спрашивали: вы с него делали колючего, он вскипал каждый раз. В результате народ интересуется: что, Петрушевская примазывается к славе ежа? Юра по моей просьбе даже в своей книге все еще раз объяснил. Но вопрос стоит.
Я, кстати, больше похожа на Цаплю в шляпке, из другого его мультфильма. Но это тоже случайность. »

«Но каждый человек один-единственный такой экземпляр на свете. Я говорила своим студентам: вы стоите посреди мира. От вас до любой точки горизонта одинаковое расстояние. И только вы занимаете эту позицию. Шагнете — опять вы в центре мира. Цените это. »

«Да, я долго скрывала, что сочиняю песенки. Не хотела быть автором-исполнителем. Не люблю я эти ми миноры под гитару. Я ведь сначала была певицей своих переводов — как говорилось выше, переводов вольных, невольных и фривольных. Но сейчас уже камуфлироваться трудно, делаю новый альбом целиком свой или частично на фольклорные мотивы. Вынужденно я стала сочинять и мелодии. »

«Я — чернушница по определению советского лидера с интересной фамилией Черненко. Он назвал меня "очернительницей советской действительности", и много лет я была запрещённым автором. »

«Это было письмо в Литву.
"Дорогие литовские друзья, простите нас. Фашисты из коммунистической партии во главе с их президентом потому нападают на вашу землю, что их скоро отовсюду погонят".
А в открытом письме самому Горби (я его прочла в Союзе кинематографистов на митинге) я написала: "Мы думали, что вы только притворяетесь малограмотным." Народ, после того как я его прочла, старался на меня не смотреть. »

«В целом я была как Нестор-летописец. И остаюсь им. Почти везде в моих текстах присутствует реальность. Некоторые меня читать не могут. Они, возможно, так и пройдут по жизни, не зная чужой беды. Чернуха, бытовуха? Есть другое слово, реализм. »

«Вы знаете, я уже поняла, что написать — значит освободиться. Как при родах. Опростаться. Мучает тебя — передать другим. Почему люди рассказывают о катастрофических бедах, причем происходящих не с ними? Они освобождаются. »

«Умные читатели никогда не считали меня чудовищем, откуда Вы это взяли? А другим, не очень родственным мне по всем параметрам, я нарочно создаю препятствия для чтения, первая глава романа "Номер Один, или В садах других возможностей" не дает прорваться сквозь текст неподготовленным. Ко второй главе приходят только нужные. »

«Иногда жестокое воспоминание или рассказанная кем-то история заставляет защищаться, то есть написать, зафиксировать и опубликовать, передать всем, избавиться. Такие роды, извержение жемчужины из раковины (на что не способен моллюск, вынужденный пожизненно носить в себе свое страдание, спрятав его в пелену защитного перламутра; неписатель).
Довольно часто, когда напряженно думаешь о чем-то, ищешь выход сюжету, вдруг выскакивает посреди жизни четкий намек. То ли лицо в толпе, то ли написанная (услышанная) где-то фраза. Иногда это просто потрясает, такое точное совпадение. »

«Долорес — так меня никто никогда не называл. Люся я была почти от рождения (иногда, у бабушки, звалась Лола). Имя Д. существовало только в метрике, а часто ли ребенок ее видит? Когда я поняла в 16 лет, что мне угрожает — вместо школьной Люси Яковлевой стать Долорес Стефановной Петрушевской — я стала умолять маму убрать этот ужас. Поменяли. »

«Никогда и не при какой погоде я не собиралась расставаться с Москвой. Когда против меня возбудили уголовное дело, а я как-то умудрилась уехать с детьми за границу, мы сидели во время августовского путча в Берлине, и на второй день я упросила мужа мнея отпустить домой. Они бы пока, до лучших времен, остались в Германии среди друзей, у меня там вышла книга и должны были выйти еще и другие в разных странах. А мне надо было ехать домой и раздать деньги со сберкнижки старым родительницам, они оказались без меня вообще нищие. Ну и подумала: лучше сидеть дома на зоне, чем жить за бугром. Всё родной язык.»

«Вообще всегда власть живет там, а мы тут. В другом слое океана. Иногда то мы туда замахнемся, то она нас укоротит как Прокруст, а в целом, пока ты ей не опасна, власть не очень заботится о твоем существовании, если только не попасть к садисту на его рабочем месте. »

«А зимой я не выходила из дому, босая не побежишь... Мы были нищие, члены семьи врагов народа, я об этом писала. Счастье начиналось, когда мама из Москвы присылала деньги, и моей тете Ваве удавалось купить керосин. На полочку над диваном ставили сияющую керосиновую лампу (свет у нас отрубили раз и навсегда за неуплату).
<...>
Зимой я лежала при бабе Вале в кровати, она почти не ходила от голодной водянки, и бабушка мне рассказывала наизусть Гоголя.»

«Мама уехала учиться в Москву, когда мне было 5 лет. Это был редкостный случай — в эвакуации она, закончившая 4 курса литературного факультета, работала чернорабочей на заводе "Шарикоподшипник", об этом я не раз рассказывала в своих книгах. Перспектив никаких не было. И она послала документы в Москву для поступления в театральный институт, и вдруг ей пришел вызов на учебу. И она тайно уехала. Знала, что дома ее не отпустят. Тетя и бабушка ей этого никогда не простили. Так бывает. Хотя мама посылала деньги, и на это мы и жили. Закончив ГИТИС и устроившись на работу, она приехала за мной в Куйбышев, дети нашли меня на улице, я была уже бродячая нищенка, сбежала из дому от бабушки с тетей. Потом такую голодную бродяжку кто-то пожалел и удочерил, но я и оттуда сбежала, потому что упорно ждала маму. И когда она приехала и меня начали искать, я не поверила этим детям, брату и сестре, они меня часто били, но весь двор кричал: "твоя мать приехала!". Дети подхватили меня под мышки и повели. Моя мама в ожидании сварила у соседей манную кашу на молоке, сладкую и с маслом, и ждала меня за столом, я вошла (под конвоем), увидела свою маму и просто зарыдала, согнулась от счастья, прорвало. Дети продолжали меня держать... Вообще-то плакать тогда было нельзя. Слезам не верили. А от манной каши меня стошнило, я не люблю ее до сих пор. »

«Мои рассказы в основе своей — это подлинные истории. Так сказать, документы эпохи. (Речь не идет о мистических вещах и сказках.) И бывает, что прежние знакомые себя узнают по каким-то деталям и не прощают. И правильно делают. Но годы идут, и получается, что их истории остались в книгах. Правда, героям это, наверно, не по душе. Мне, видимо, воздастся. »

«Мои бабушка и дедушка пели дома дуэты из опер, моя мама пела мне оперные арии. Я десять лет провела в академических хорах (детском Локтевском и университетском), а это выучка на Моцарте, Бахе, русской классике. У меня был альт, по-взрослому — меццо-сопрано. Потом перешла в оперную студию МГУ, готовила партию няни в "Онегине", который шел в ДК на Ленгорах, а пока что пела там в хоре. С тех пор знаю эту оперу наизусть. После университета играла на сцене и в Эстрадном театре "Наш дом". Там было много музыки. Ну и — попутно — пела под гитару, меня таскали из компании в компанию. А потом родился сын Кирюша, и уже все было посвящено семье. »

«Просто в свое время, когда мои рассказы не печатали, я по предложению МХАТа начала писать пьесы (то есть по просьбе помощника Олега Ефремова Михаила Горюнова, котрый в "Новом мире" получил от редактора Инны Борисовой мои неопубликованные и запрещенные рассказы и мне позвонил с предложением заняться драматургией). Писала пьесы от отчаяния, чтобы хоть как-то существовать. А потом, когда были запрещены и пьесы, и даже уже поставленные спектакли ("Уроки музыки" и "Чинзано" Виктюка, "Уроки музыки" Арцибашева на Таганке, "Квартира Коломбны" в "Современнике" и "Три девушки" в Ленкоме) и меня буквально загнали в угол, началась наша бархатная революция, т.е. перестройка.
<...>
И сейчас в Москве у меня спектакли идут только в трех театрах. Писать-то пьесы и их печатать я не перестала. Однако театр как-то меня уже не привлекал (и я его). Умер мой режиссер Олег Ефремов, ушел к другому зрителю Роман Виктюк, Марк Анатольевич Захаров воспитал новую звезду в своём театре, прекрасную дочку Сашу, и для нее мои пьесы не годились (попросив у меня новый текст и прочтя его, он выразился приблизительно так, что этот автор сбрендил окончательно. Мне передали, спасибо. Но я М.А. все равно люблю). »

«А вообще, человеческое общество — как океан, я об этом говорила. Он ведь поделен сверху донизу на слои. Рыбки, которые умеют перелетать с волны на волну, не смогут жить на дне — и наоборот. В каждом слое живет свое население. Вот и всё расслоение общества. У каждого своя страна. А вот вода — это общее. Т. е. словарь (языки могут отличаться друг от друга), привязанность к пейзажу, религия, история, культура и классическая литература, общенациональные даты, обычаи и т. д. И то, что общее, — то и объединяет. »

«Я сочинила однажды целый язык и написала на нем 16 сказок. Некоторые слова вошли в словарь. Самое популярное, "некузяво", означает "плохо". Его говорят в шутку. »

«Почему человек начинает писать, это никому не понятно. Когда ты журналист, это твоя работа, обязанность, и, видимо, жажда свободы выражается в том, что ты пишешь для себя что-то. То, что не предусмотрено зарплатой или рабочим днем... Но вообще-то я давно хотела стать писателем, знаете, дети, которые много читают, у них потребность сочинять что-то такое.
Правда, есть разница — когда ты журналист, ты пишешь на определенную тему. А вот с прозой сложнее, надо найти музыку... свою. »

«Да, я много лет писала, и у меня ничего не получалось. <...>
Надо было найти своё. Ведь это чистая случайность, когда художник находит свой стиль, чистая случайность, вот как будто везет. И, я думаю, в основе этой случайности лежит какое-то самоотречение. Как будто человек дает зарок не делать так-то и так-то. <...>
Я решила ото всего отказаться, что уже было, и писать абсолютно просто, безо всяких украшений и даже без диалогов. Так называемый "переводный стиль", т. е. который легко переводить. Ну, это было условное обозначение, потому что не в переводах было дело (когда ещё эти переводы будут!). Это был отказ привлекать внимание читателя. Я даже диалоги прятала внутри абзаца в кавычках. Ничем не привлекать внимания! Я решила делать всё наоборот, ничем не удивлять и не брать, а отталкивать. Не пускать. Но не пускать ненужных, посторонних, незнающих. Чужих, которые не понимают. Я искала читателя, который не наслаждения ищет от способа чужого писания, а ищет разрешения самых важных вопросов бытия, жизни и смерти, любви и одиночества и т. д. Главные вопросы, незыблимые, последние вопросы: зачем жить? Каков смысл того, что с нами происходит? Где истина? Возможно, это были такие скорее философские вопросы (или пародия на них, с немыслимыми бытовыми деталями) — вопросы без ответа. И этот мой читатель, я думала, не нуждается в украшениях, он нуждается в прямом и четком рассказе о том, что произошло. <...> Я думала, что история — это самое главное. Я так думала. Я тогда не знала, что каждый способ выражения приходит вместе с мыслью, и, когда есть что сказать, энергия этой истории тянет за собой способ. Понимаете, способ рассказа. И когда тебя эта история захватывает, то способ — я о нём не думаю. Он приходит сам собой. <...>
Всё поэтому писалось непрерывно, сразу. Я просто, практически, много лет ничего не зачеркивала. В моих черновиках очень мало зачеркнуто.
Сейчас этот этап уже прошел, я иногда даю себе волю и даю читателю порадоваться. Уже не отказываюсь от диалогов, пишу длинные вещи. Раньше мои рассказы сравнивали со стихами, написанными верлибром, говорили: "Это поэзия". »

«Теперь я уже думаю, что рассказ — это одна мысль. Мысль, для которой ты находишь некоторую форму. И вот весь фокус в том, поймает ли читатель эту мысль. Поймет ли, ради чего автор весь этот огород городил, и зачем он сам пробирался сквозь сюжет: чтобы потом стала наконец понятна сама мысль. »

«Нельзя, вернувшись, найти что было, никогда это не возможно. Ни красоту прежних мест, ни доброту старых друзей, ни-че-го. Ни тогдатошнюю любовь. И уж тем более ту же мысль. Она вообще не приходит дважды. »

«Пьеса: пьеса — это натянутая тетива с наложенной стрелой. Она должна сорваться в некий определенный момент. Надо ухитриться так натянуть, напрячь предыдущее, предшествовавшее пьесе событие, чтобы при открытии занавеса сами собой сыпались и сыпались детали, подробности, обстоятельства, открывалось все новое и новое — причем такое, такие проблемы, которые решить невозможно абсолютно! Бздым! Стрела сорвалась и летит. Но это только у меня так. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания, писатели, писательство

22:40 

Людмила Петрушевская. Письмо начинающему поэту


«Но потом я услышала чужую историю и в два приема написала "Такую девочку", рассказ, почти документальный (об этом я тоже рассказывала).
Он был настолько тяжелый, что его напечатали только через двадцать лет.
И там мне уже было не до сравнений, я писала его как монолог, от первого лица. Когда кто-то другому рассказывает историю, он не будет туда ничего вплетать, никаких описаний природы, или снега, а если нужен портрет, то всегда какой-то одной деталью — "косоглазый" или "похож на Диму". Всё только по делу.
Потом я только так и писала и даже говорила себе — это как один человек рассказывает другому свою жизнь на автобусной остановке, пока стоят и ждут и слушатель никуда не денется. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, писательство

22:23 

Людмила Петрушевская. Путь советского писателя (Попытка признания)


«Как становятся писателями: в сущности, изо всех творческих профессий эта — самая простая по подготовке. Надо просто уметь читать и писать, то есть хотя бы пройти курс первых двух классов начальной школы (а ведь музыкантам, художникам, актерам требуется специальное образование).
Во времена советской власти тот, кто хотел стать писателем (вернее, членом Союза советских писателей), — мог стать им. Надо было только связно излагать свои мысли и писать по определенным идеологическим правилам. »

«Я ведь относилась к книгам так: если они попали ко мне в руки, они должны быть прочитаны. Меня ничто не отпугивало, ни вялый сюжет, ни идиотский язык, ни картонные персонажи. После школы я шла не домой, и не обедать, и не гулять во двор, а в детскую библиотеку. Когда она закрывалась, я тащилась в наш так называемый "парткабинет" при райкоме партии на улице Чехова, в пыльную комнату с графином воды, куда пускали всех (никто туда не ходил кроме меня и нескольких ребят, которые в особо сильные морозы играли там в шашки), — и в этом помещении стоял шкаф с книгами и журналами. Я их все давно прочла и все равно со вздохом брала какой-нибудь томище и погружалась в книгу заново. Мне было все равно, лишь бы читать. Журналы — "Крокодил" и "Огонек" — я выучила чуть ли не наизусть (не зная, что много лет спустя я сама буду в них печататься).
Когда я закончила школу, я продолжала все лето ходить в свою детскую библиотеку, готовилась там к поступлению в университет. И уж насколько сурово ко мне там ни относились закаленные библиотекарши (они не давали мне читать книги о шпионах, а требовали, чтобы я брала книги по школьной программе), — всё равно сердце одной из них дрогнуло, когда я, поступив в МГУ, пришла прощаться: она достала мой законченный библиотечный формуляр, перечеркнула первую страничку с именем, повертела его в руках, не глядя на меня, и вдруг сказала: "Ты знаешь, ты прочла у нас больше всех книг за всю историю библиотеки. Мы ведь ведем учет. Заходи к нам..." »

«Итак, я росла среди страшных текстов, абсолютно мне понятных и не вызывающих ни малейшего умственного напряжения. Я глотала их как рыба воду, как теперешний телезритель глотает ежевечерний набор сериалов.
Ибо ни Платонов, ни Бабель, ни Булгаков не были разрешены. Вершины литературы были скрыты плотной партийной мглой — или похоронены под грязными, мутными валами коммунистического цунами, так же, как были погребены души миллионов людей, носителей другой культуры и другой нравственности.
Что было разрешено уже во времена моей юности — это великие иностранцы. Не все. Не Кафка и не Пруст. Но Томас Манн, Хемингуэй, Фицджеральд.
И вот тут у меня в душе как будто прорвало плотину. Я поняла, что Томас Манн — моя путеводная нить. И когда я сама начала писать, я уже знала, что моя фраза будет бесконечной, как у него, она должна будет вилять, струиться, подбираться к сущности с боковой позиции, не впрямую и не сразу.
Потом меня вдруг ударило в самое сердце — я познакомилась с Олешей, Шкловским, Тыняновым. Их теория остранения покорила мое сердце. Да! С первой же фразы надо изумить, сбить с ног читателя. Надо работать над метафорой, над сравнениями! Я написала свой первый рассказ настолько изобретательно, что понапихала в каждую фразу по несколько образов. Накрашенные ресницы у меня были как тараканьи лапки, электричка мчалась каской вперед, обертка вокруг пачки мороженого топорщилась вроде балетной пачки и т. д. »

«Долгие годы я бесплодно трудилась над текстами, печатала, печатала на машинке, не уходя вечерами домой. Я работала в то время в журнальчике. В новогодней шуточной стенгазете обо всех написали, кто чего добился, — а про меня было сказано, что я сломала на редакционной машинке букву "п"! »

«Всегда с тех пор я писала предельно просто, безо всяких усилий сделать нечто интересное, образное, не такое. Вообще не было вопросов, трудностей, пауз — рассказы шли и шли чередой. Как если бы мне их диктовали (не я одна это ощущала). »

«Может быть, слишком велика была разница между тем, что я в детстве читала, и реальной жизнью.
И в конечном итоге это воспитание идеального человека с помощью учебников идеальной жизни дало потрясающий по силе результат. Библиотекарши через книги хотели научить меня, как надо жить, на примере героев литературы, которые проповедовали — нельзя врать, лицемерить, надо отстаивать свои взгляды, несмотря ни на что. И уж коли ты разведчик, во вражеском лагере, держись до конца.
И они воспитали из меня пылкого, честного, принципиального и несгибаемого врага этой литературы и этого строя.
Но, как бывалый разведчик, я много лет скрывала свою сущность, нигде не выступала с речами, не созывала пресс-конференций, когда меня однажды захотели посадить, не была диссиденткой, не хотела эмигрировать ни за что. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, воспоминания, писательство, чтение

22:11 

Людмила Петрушевская. На тему о вдохновении


«Было дело, что текст рассказа являлся мне в полном виде. То есть начинала звучать первая строка со своим ритмом (обязательно), и важно было иметь при себе ручку и бумагу. Один раз в метро я медленно продвигалась в толпе на пересадку, и пришёл в голову полный текст. Вернее сказать, я не заглядывала за первую фразу, нужды не было. Знала, что стоит потянуть за эту нитку, клубок сам начнёт разматываться до конца.
Пошарила вслепую в сумке, ручка не нашлась. Первая фраза гудела в голове, я её специально удерживала на одной ноте, не давая ей двигаться дальше.
Кое-как выбравшись из толпы, я перетрясла всю сумку. Ручки не было! Вот это было настоящее отчаяние.
Музыка кончилась. Упустила.
Дома я кинулась записывать, но вынуждена была остановить эту затею, рассказ растаял. Всю ночь промучилась. На следующий день на работе я пошла в библиотеку и заставила себя вспомнить. Однако это было уже не то (речь идет о рассказе "Грипп"). С тех пор я боюсь остаться без ручки и бумаги и своим студентам всегда говорю: мысль приходит только один раз, больше она не явится, и ее надо записать обязательно. Неважно, одна ли это будет фраза или полный сюжет, воспоминание, навеянное чьим-то лицом, музыкой, словом или запахом (как у Пруста, астматики очень остро чувствуют все запахи).»

«Однажды я подумала, что уже есть наработанное ремесло, все повторяется, все одно и то же, удар, воспоминание, слезы, ручка, бумага, быстрое письмо, и надо от этого уходить, потому что есть опасность самоповторения. Позже я узнала, что китайские и японские мастера акварели, достигнув определенной степени мастерства, уходили от самих себя, меняли имя, способ рисования, даже руку — правую не левую, только чтобы уйти от своей манеры, от скуки умения.
И я перестала записывать. Когда оно приходило, я думала: а, ладно, хватит. Не буду.
Может быть, это еще было и потому, что мои рассказы не печатали и надежды на это не было. Ну, ещё одной штукой больше, что это изменит.»

«Всё стильное легко пародируется и тиражируется. И я однажды прочла у одного начинающего писателя буквально свой абзац. И остолбенела от горя, как жена Лота, оглянувшаяся на свой сожженный город. Меня не печатали, но мои рассказы ходили по редакциям в рукописях.»

Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: вдохновение, Петрушевская, Людмила, писательство

08:06 

Энн Ламотт. Птица за птицей. Заметки о писательстве и жизни в целом


«Помните: все, что случилось с вами, принадлежит вам. Если ваше детство было неидеальным, то вам, вероятно, запрещали рассказывать правду о том, что происходит в семье. Возможно, в глубине души вы до сих пор боитесь, что из-за облаков на вас укажет длинный и костлявый белый палец и трубный глас прогремит: «Тебе же велели помалкивать!» Но те времена прошли. Выплесните на бумагу все, что помните о родителях, братьях, сестрах, ближней и дальней родне. А с обвинениями в клевете разберемся позже.»

«Чуть ли не любой хороший текст вырастает из невнятного наброска, потому что его же надо с чего-то начать. Напишите что-нибудь. Что угодно — главное, напишите. Один мой друг говорит, что первый черновик — строительный мусор, ведь его потом просто выбрасываешь. Второй черновик — материал, с ним работаешь дальше. Теперь нужно сказать то же самое, только лучше и точней. А вот третий вариант — уже проверка на прочность.»

«Пожалуй, больше всего нас располагают к людям их слабости. Мне нравятся те рассказчики, которых я выбрала бы себе в друзья — у кого много недостатков, присущих мне самой. Например, тяга к самокопанию, склонность откладывать дела до последнего, мрачность, завистливость, подхалимство, жадность, слабоволие и зависимость. Рассказчик не должен быть идеальным: идеальные герои поверхностны, нереалистичны и убийственно скучны. Пусть у них будет извращенное чувство юмора; пусть их интересуют важные темы — я имею в виду политику, психологию и духовный поиск. Пусть им хочется знать, кто мы и зачем живем. Еще мне импонирует, когда у них те же пунктики или нервные расстройства, что и у меня.
(...) Но при этом пусть в рассказчике чувствуется надежда — если они кажутся безнадежными, я быстро теряю интерес. От безысходности я впадаю в депрессию и начинаю переедать. Можно лишиться надежды, но рассказывать об этом с юмором; тогда я не чувствую отторжения. Впрочем, способность посмеяться над ситуацией обычно свидетельствует о том, что надежда и жизнерадостность еще не утрачены.»

«Каждый человек — сам себе рекламный постер и обложка, а место, где он обитает, — витрина его интересов и ценностей. В любой комнате живут воспоминания. Дом очень многое рассказывает о нашем прошлом и настоящем, внутренней сути, святынях, странностях, надеждах, потерях, попытках доказать, что мы существуем и более или менее успешны. Попадая в чьи-то комнаты, узнаешь, сколько света нужно их владельцу — лампочек, свеч, окон. А по тому, как человек освещает свое жилье, можно вычислить его представления об уюте и покое. Хаос в доме и трещинки на стенах говорят о внутреннем разладе и унынии; фотографии и сувениры — предмет гордости, выставка успехов и достижений.
Как выразилась фотограф Кэтрин Вагнер, все эти комнаты — будущие руины. »

«Сад — одна из двух главных метафор человеческой жизни. Вторая — конечно же, река. Метафора — прекрасный инструмент: она объясняет неизвестное при помощи знакомого. Но она работает только тогда, когда отзывается в душе самого писателя. »

«Психотерапевт объяснил мне, что зависть — эмоция вторичная и порождается чувством отверженности и ущербности. Если я справлюсь с застарелыми обидами и перестану считать себя обделенной, то и зависть утихнет. Я попросила выписать успокоительное, но он сказал, что заклятая подружка послана в мою жизнь, чтобы я могла примириться с собственным прошлым. Что во мне говорит память тех лет, когда я считала, будто все окружающие семьи счастливей и благополучней, чем наша.
Что я сравниваю свой внутренний мир с внешним впечатлением от другого человека. И что надо просто переболеть этим всем, чтобы изжить его. »

«... как рассказать о больном и сокровенном, если за плечом всегда незримо стоят родители и читают любую вашу исповедь? Ведь они обычно запрещают открывать ту самую дверь. Их фантомный надзор замечаешь, когда в голове раздается комариный писк: «Смотри, об этом молчок!»; «Какое плохое слово, зачем ты его написал?»; «Никому не говори, что ты у себя там трогаешь, а то все будут так делать!» Вдохните поглубже, или помедитируйте, или сходите к психотерапевту, но избавьтесь от голоса строгой родни в голове. Пишите так, будто вы круглый сирота. С обвинениями в клевете разберемся позже.
— А зачем? — спрашивают меня ученики. — Зачем нам надо открывать эти двери? Зачем говорить о себе всю правду, да еще и в уникальном стиле?
Я смотрю на них пару секунд и думаю.
— Наверное, в нас это от природы. И потом, с персонажами как с детьми: если говоришь правду, значит, ты хороший. Истина требует выражения. Если замалчивать ее, она будет разъедать тебя изнутри, высосет все соки. Но если распахнуть дверь и выпустить правду на волю, приходят радость и облегчение, как будто освобождаешься сам. У гностиков было Евангелие от Фомы, слышали? Так вот, в нем старина Иисус говорит: «Кто отдает, что имеет в себе, через это спасется. Кто не отдает, что в себе имеет, через это погибнет». »

«Когда мы читаем и пишем, мы не одни. Книги открывают горизонты и питают душу. Меткая и хлесткая фраза, честно и убедительно высказанная истина либо поражает в самое сердце, либо помогает посмеяться над собой. Тогда и жить становится легче. Бытие, конечно, абсурдно и несуразно, но если придать ему строй и ритм, получится почти песня. »

@темы: Ламотт, Энн, жизнь, писательство

08:01 

Джулия Кэмерон. Право писать: Приглашение и приобщение к писательской жизни


«Иначе говоря, эта книга не столько о том, как писать, а о том, зачем.
Так зачем же?
Писать следует потому, что такова природа человека. Так мы заявляем свое право на личную вселенную. Писать следует потому, что люди – духовные существа, а писательство – мощная разновидность молитвы и медитации, помогающая глубже понять самих себя, а также установить связь с более высоким и глубоким источником внутренней мудрости.
Следует писать, потому что это прибавляет ясности и страсти проживаемой жизни. Это чувственный, практический, заземляющий опыт. Писать следует потому, что это полезно душе. Писательство накапливает наше наследие, пролагает осязаемый путь в этом мире.
Но прежде всего писать следует потому, что мы – писатели, независимо от того, считаем ли мы себя ими или нет. Право писать – наше неотъемлемое право, духовное приданое, что дает ключи от королевства. Высшие силы говорят с нами, когда мы пишем. Зовите их вдохновением, музами, ангелами, Богом, интуицией, наставлением или просто хорошей байкой – как ни поименуй, они объединяют нас с чем-то бо́льшим, чем мы сами, прибавляют сил и оптимизма.»

«Кабир пишет: «Думал я, что правда – на краю земли, а она повсюду, где бы мы ни шли»[4], – и к писательству это тоже относится. Где бы ни был, ты всегда там, где должен быть. Вовсе не обязательно сначала что-то в себе исправлять, перешнуровывать душу и начинать на высоте. Начинайте там, где вы есть. »

«Бытуют мифы, будто писать – мучительное занятие. Мы им верим и даже не беремся, а если все-таки пытаемся, и оказывается, что это легко и просто, мы останавливаемся, замираем и убеждаем себя, что у того, чем мы занимаемся, с «настоящим» писательством нет ничего общего. »

«Если прекратить убеждать себя в необходимости добиваться признания, очень многим понравилось бы писать. »

«Самое простое и умное из всего, что мне довелось узнать о писательстве, – важность умения ориентироваться в пространстве. Писать – значит выкладывать что-то вовне, а не закукливаться внутри. Когда пытаюсь «выдумать что-то из головы», приходится до чего-то дотягиваться, достигать. Писательство делается столь возвышенным, что его и не ухватить. Когда пытаюсь что-то выдумать, я силюсь. А когда, напротив, сосредоточиваюсь на том, чтобы просто записывать, ощущаю внимательность, а не напряжение.
Иными словами, это искусство писать под диктовку, а не диктовать самому. Вникая, я просто записываю все, что слышу, моя задача – не порождать поток идей, а лишь записывать его. Когда же писать бывает трудно – это потому, что я пытаюсь говорить на бумаге, а не слушать. »

«Позвольте себе писать – и это наполнит ваше сердце и страницы и поможет наполнить жизнь.»

«Писать – это лекарство. Это действенное противоядие для душевных ран. Это прекрасный спутник в любых трудных переменах. Поскольку писать – значит не только изобретать, а еще и наблюдать, к переменам можно относиться не только с опаской, но и с любопытством. Когда пишем о них, будто помогаем им свершиться, идем им навстречу. Это позволяет нам переписать свою жизнь. »

«Если заниматься этим все время, хоть в настроении, хоть без него, это дает нам власть над собственными писательскими способностями. Так мы покидаем мир заклинаний, в котором стоим на скале одни-одинешеньки и вымаливаем у ветра вдохновение – теперь это просто, как взять молоток и забить гвоздь. Литературное творчество может быть и искусством, но в первую очередь это ремесло. Это просто и посильно, постоянно и предсказуемо, как работа по дому – разве это менее романтично?»

«Драма в жизни нередко мешает нам запечатлевать драму на бумаге. Иногда она случается, и мы теряемся в собственном эмоциональном ландшафте. Когда это происходит, необходимо наладить связь со своими эмоциями – с помощью строк. Сформулировать, какой была наша жизнь до, во время и после. Этот метод – личное противоядие от чрезмерной драмы.»

«Чтобы писать, нужно жить. И примечать. Писать – значит видеть, слышать, чувствовать, обонять, осязать. А не только думать. Мы полагаем, что «писатели» должны быть «умными». Хотя вообще-то мы под «умом» подразумеваем «хитроумие». Все знают, что такое хитроумие – поворот фразы, как «мазерати» на полном ходу, ловкое словцо, найденное так споро и изящно, не нам тягаться. Да, можно писать и так, зрелищно, однако можно и по-другому.»

«Писать – значит выстраивать связь, связь писателя прежде всего с самим собой, и уже потом с окружающим миром. Чтобы практиковать самовыражение, нужно уважать этот порядок. Мы обязаны защищать свою самость, чтобы было что́ выражать. Мы должны относиться к своим текстам с осторожностью, как будто у них есть ценность.»

«Труд писателя – это общение, но это общение начинается прежде всего изнутри. Самость обращается к писателю, а писатель – к Самости. И суть этого общения писатель передает миру. »

«Осознанное использование звуков в тексте – как и хорошее звуковое сопровождение к фильму – будоражит подсознание. Звуки незаметно для нас вызывают целый ряд ассоциаций и более сильных ощущений, чем одни только зрительные образы. Благодаря звукам наши тексты «звучат» лучше – во всех смыслах.»

«Писатель, творя от сердца, пишет о том, что важно для него лично, и тексты получаются очень личными и сильными. Когда писатель сочиняет то, что, как ему кажется, нужно рынку – иными словами, без личной вовлеченности, – писательская планка обычно падает вместе со ставками.
Наша писательская обязанность – проделать необходимую работу честности: определить, что для нас важно, и постараться писать об этом. Для этого может понадобиться немало смелости. Это может означать, что мы не сразу получим поддержку тех, кто принимает решения, связанные с рынком. »

«Писатели медлят, потому что не чувствуют вдохновения. Вдохновение – роскошь. Писать – и писать отменно – можно и без вдохновения. »

«Писатели привыкают откладывать. Это позволяет им заняться кое-чем еще вместо работы, а именно: презирать самих себя. Писатель, который не пишет, обычно мучается от угрызений совести и занимается самобичеванием. Откладывание на потом очень похоже на пьянство: эдакая маленькая позорная тайна.»

«В корне откладывания на потом лежит желание верить фантазиям. Мы ждем того загадочного и прекрасного мгновения, когда мы сможем не просто писать, но писать безупречно. Стоит позволить себе писать несовершенно, возникает позволение писать вообще. Очень полезно поймать себя на нездоровом пристрастии к перфекционизму. Вместо того чтобы говорить: «Я жду подходящего момента, чтобы писать», попробуйте сказать: «О, у меня опять приступ перфекционизма». А потом позвольте себе писать – не идеально. »

«Я верю, что люди имеют право писать. Писатели – не лосось, и выживают не только сильнейшие и даровитейшие. Я знаю – из своего же преподавательского опыта – что некоторые прекраснейшие голоса заглушаются зря. Обычно это жестокий учитель или родитель, какой-нибудь неприятный случай, досадное происшествие, связанное с их творчеством. И моя цель – помочь возродить эти голоса. Некоторым моим ученикам далеко за пятьдесят, они всегда хотели писать – и когда все же начинают, они пишут, как ангелы. У всех нас есть право писать. »

«Я хочу, чтобы все мы писали. Я хочу, чтобы мы вспомнили, что раньше писали все. Пока не было телефонов, мы писали друг другу письма. Сейчас у нас есть для этого электронная почта, и, как мне видится, это восстанавливает равновесие. Мы слишком спешим по жизни – и осознаем это. Уделяя время, чтобы писать, мы заземляемся. Когда описываем, что чувствуем, мы и сами узнаем об этом. Когда пишем друг другу, мы лучше друг к другу относимся. »

«Писать – активная форма медитации, которая позволяет нам переосмыслить собственную жизнь и посмотреть, где и как ее можно изменить и усовершенствовать. »

«Да, писать – это искусство, но быть человеком – тоже искусство. Чтобы быть настоящим человеком, все мы имеем право творить. Все мы имеем право писать.»

@темы: Кэмерон, Джулия, жизнь, писательство

Цитаты из прочитанных книг

главная