• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: ссср (список заголовков)
22:51 

Людмила Петрушевская. Ответы на вопросы разных людей


«Советский народ (каковым он остается) терпеть не может шляп, за это ещё с Гражданской войны, с 20-х годов, могли "забрать" и шлепнуть. Дворяне носили! Не мы! Недаром сейчас самый удобный объект для насмешек на улице, для самоутверждения — это старушка в шляпке. Враг народа! Любимое определение для таких вредных личностей — старуха Шапокляк. Народ, посмотрев мои выступления в Ютьюбе, с удовольствием понимает, что меня есть за что обзывать: за шляпки! Так сказать, гы-ы. »

«А что вы хотите, чтобы я пользовалась нынешними методами камуфляжа? Парик ХХL, ресницы трехмесячной наклейки, балахон мини и высокие сапоги под шорты? А губы, то, что под шеей, и нос пересоздать по методу Майкла Джексона?
Мне 73 года, пусть этим балуется 60-летняя молодежь. »

«Гордиться, что ты не сноб, — уже снобизм. Вообще, как сказал один деревенский старичок, "гордисси — никуда не годиссии". Сознавать, что ты сострадаешь, — это из той же оперы. »

«Больше всего меня мучают проблемы самых незащищенных, детей-сирот, им часто не дают того, на что они имеют право по выходе из детдомов: жилья. Я с этим столкнулась недавно. А сколько получают дети, потерявшие кормильца? Копейки!
И меня терзает жизнь престарелых людей, за которыми государство не смотрит, там только видимость опеки, им раз в неделю самое лучшее что — приносят крупу, молоко, хлеб из магазина, а убрать, приготовить, постирать и вывести человека на воздух — это, простите, не дело органов опеки.
И существование колясочников-инвалидов, для них нет ничего, даже простых пандусов на тротуарах, а про лестницы в подъездах и не говорю; они поэтому не могут выехать, они под домашним арестом. Я это знаю не понаслышке, моя внучка была парализована от рождения, и все больницы, лестницы и мостовые мы с ней прошли до самого конца. Кстати, и мамы с колясками тоже таскают свой драгоценный груз по лестницам и переваливают кое-как через края тротуаров. »

«[И всё-таки, "Ёжик в тумане" это Вы?]
Да забодали меня с этим ежом. Мне оно надо? Один раз, больше десяти лет назад, я в статье обмолвилась, что Норштейн мне позвонил, дескать, не буду ли я против, что ежик получился на меня похож. Все поняли, что Франческа Ярбусова, художница, рисовала с меня. Но это не так. И сам Юрка возражает. Они меня не имели в виду вообще. Долгая, тяжелая была работа над этим образом. Это случайно получилось. И Юра, как исключительно честный человек, меня предупредил. И когда его спрашивали: вы с него делали колючего, он вскипал каждый раз. В результате народ интересуется: что, Петрушевская примазывается к славе ежа? Юра по моей просьбе даже в своей книге все еще раз объяснил. Но вопрос стоит.
Я, кстати, больше похожа на Цаплю в шляпке, из другого его мультфильма. Но это тоже случайность. »

«Но каждый человек один-единственный такой экземпляр на свете. Я говорила своим студентам: вы стоите посреди мира. От вас до любой точки горизонта одинаковое расстояние. И только вы занимаете эту позицию. Шагнете — опять вы в центре мира. Цените это. »

«Да, я долго скрывала, что сочиняю песенки. Не хотела быть автором-исполнителем. Не люблю я эти ми миноры под гитару. Я ведь сначала была певицей своих переводов — как говорилось выше, переводов вольных, невольных и фривольных. Но сейчас уже камуфлироваться трудно, делаю новый альбом целиком свой или частично на фольклорные мотивы. Вынужденно я стала сочинять и мелодии. »

«Я — чернушница по определению советского лидера с интересной фамилией Черненко. Он назвал меня "очернительницей советской действительности", и много лет я была запрещённым автором. »

«Это было письмо в Литву.
"Дорогие литовские друзья, простите нас. Фашисты из коммунистической партии во главе с их президентом потому нападают на вашу землю, что их скоро отовсюду погонят".
А в открытом письме самому Горби (я его прочла в Союзе кинематографистов на митинге) я написала: "Мы думали, что вы только притворяетесь малограмотным." Народ, после того как я его прочла, старался на меня не смотреть. »

«В целом я была как Нестор-летописец. И остаюсь им. Почти везде в моих текстах присутствует реальность. Некоторые меня читать не могут. Они, возможно, так и пройдут по жизни, не зная чужой беды. Чернуха, бытовуха? Есть другое слово, реализм. »

«Вы знаете, я уже поняла, что написать — значит освободиться. Как при родах. Опростаться. Мучает тебя — передать другим. Почему люди рассказывают о катастрофических бедах, причем происходящих не с ними? Они освобождаются. »

«Умные читатели никогда не считали меня чудовищем, откуда Вы это взяли? А другим, не очень родственным мне по всем параметрам, я нарочно создаю препятствия для чтения, первая глава романа "Номер Один, или В садах других возможностей" не дает прорваться сквозь текст неподготовленным. Ко второй главе приходят только нужные. »

«Иногда жестокое воспоминание или рассказанная кем-то история заставляет защищаться, то есть написать, зафиксировать и опубликовать, передать всем, избавиться. Такие роды, извержение жемчужины из раковины (на что не способен моллюск, вынужденный пожизненно носить в себе свое страдание, спрятав его в пелену защитного перламутра; неписатель).
Довольно часто, когда напряженно думаешь о чем-то, ищешь выход сюжету, вдруг выскакивает посреди жизни четкий намек. То ли лицо в толпе, то ли написанная (услышанная) где-то фраза. Иногда это просто потрясает, такое точное совпадение. »

«Долорес — так меня никто никогда не называл. Люся я была почти от рождения (иногда, у бабушки, звалась Лола). Имя Д. существовало только в метрике, а часто ли ребенок ее видит? Когда я поняла в 16 лет, что мне угрожает — вместо школьной Люси Яковлевой стать Долорес Стефановной Петрушевской — я стала умолять маму убрать этот ужас. Поменяли. »

«Никогда и не при какой погоде я не собиралась расставаться с Москвой. Когда против меня возбудили уголовное дело, а я как-то умудрилась уехать с детьми за границу, мы сидели во время августовского путча в Берлине, и на второй день я упросила мужа мнея отпустить домой. Они бы пока, до лучших времен, остались в Германии среди друзей, у меня там вышла книга и должны были выйти еще и другие в разных странах. А мне надо было ехать домой и раздать деньги со сберкнижки старым родительницам, они оказались без меня вообще нищие. Ну и подумала: лучше сидеть дома на зоне, чем жить за бугром. Всё родной язык.»

«Вообще всегда власть живет там, а мы тут. В другом слое океана. Иногда то мы туда замахнемся, то она нас укоротит как Прокруст, а в целом, пока ты ей не опасна, власть не очень заботится о твоем существовании, если только не попасть к садисту на его рабочем месте. »

«А зимой я не выходила из дому, босая не побежишь... Мы были нищие, члены семьи врагов народа, я об этом писала. Счастье начиналось, когда мама из Москвы присылала деньги, и моей тете Ваве удавалось купить керосин. На полочку над диваном ставили сияющую керосиновую лампу (свет у нас отрубили раз и навсегда за неуплату).
<...>
Зимой я лежала при бабе Вале в кровати, она почти не ходила от голодной водянки, и бабушка мне рассказывала наизусть Гоголя.»

«Мама уехала учиться в Москву, когда мне было 5 лет. Это был редкостный случай — в эвакуации она, закончившая 4 курса литературного факультета, работала чернорабочей на заводе "Шарикоподшипник", об этом я не раз рассказывала в своих книгах. Перспектив никаких не было. И она послала документы в Москву для поступления в театральный институт, и вдруг ей пришел вызов на учебу. И она тайно уехала. Знала, что дома ее не отпустят. Тетя и бабушка ей этого никогда не простили. Так бывает. Хотя мама посылала деньги, и на это мы и жили. Закончив ГИТИС и устроившись на работу, она приехала за мной в Куйбышев, дети нашли меня на улице, я была уже бродячая нищенка, сбежала из дому от бабушки с тетей. Потом такую голодную бродяжку кто-то пожалел и удочерил, но я и оттуда сбежала, потому что упорно ждала маму. И когда она приехала и меня начали искать, я не поверила этим детям, брату и сестре, они меня часто били, но весь двор кричал: "твоя мать приехала!". Дети подхватили меня под мышки и повели. Моя мама в ожидании сварила у соседей манную кашу на молоке, сладкую и с маслом, и ждала меня за столом, я вошла (под конвоем), увидела свою маму и просто зарыдала, согнулась от счастья, прорвало. Дети продолжали меня держать... Вообще-то плакать тогда было нельзя. Слезам не верили. А от манной каши меня стошнило, я не люблю ее до сих пор. »

«Мои рассказы в основе своей — это подлинные истории. Так сказать, документы эпохи. (Речь не идет о мистических вещах и сказках.) И бывает, что прежние знакомые себя узнают по каким-то деталям и не прощают. И правильно делают. Но годы идут, и получается, что их истории остались в книгах. Правда, героям это, наверно, не по душе. Мне, видимо, воздастся. »

«Мои бабушка и дедушка пели дома дуэты из опер, моя мама пела мне оперные арии. Я десять лет провела в академических хорах (детском Локтевском и университетском), а это выучка на Моцарте, Бахе, русской классике. У меня был альт, по-взрослому — меццо-сопрано. Потом перешла в оперную студию МГУ, готовила партию няни в "Онегине", который шел в ДК на Ленгорах, а пока что пела там в хоре. С тех пор знаю эту оперу наизусть. После университета играла на сцене и в Эстрадном театре "Наш дом". Там было много музыки. Ну и — попутно — пела под гитару, меня таскали из компании в компанию. А потом родился сын Кирюша, и уже все было посвящено семье. »

«Просто в свое время, когда мои рассказы не печатали, я по предложению МХАТа начала писать пьесы (то есть по просьбе помощника Олега Ефремова Михаила Горюнова, котрый в "Новом мире" получил от редактора Инны Борисовой мои неопубликованные и запрещенные рассказы и мне позвонил с предложением заняться драматургией). Писала пьесы от отчаяния, чтобы хоть как-то существовать. А потом, когда были запрещены и пьесы, и даже уже поставленные спектакли ("Уроки музыки" и "Чинзано" Виктюка, "Уроки музыки" Арцибашева на Таганке, "Квартира Коломбны" в "Современнике" и "Три девушки" в Ленкоме) и меня буквально загнали в угол, началась наша бархатная революция, т.е. перестройка.
<...>
И сейчас в Москве у меня спектакли идут только в трех театрах. Писать-то пьесы и их печатать я не перестала. Однако театр как-то меня уже не привлекал (и я его). Умер мой режиссер Олег Ефремов, ушел к другому зрителю Роман Виктюк, Марк Анатольевич Захаров воспитал новую звезду в своём театре, прекрасную дочку Сашу, и для нее мои пьесы не годились (попросив у меня новый текст и прочтя его, он выразился приблизительно так, что этот автор сбрендил окончательно. Мне передали, спасибо. Но я М.А. все равно люблю). »

«А вообще, человеческое общество — как океан, я об этом говорила. Он ведь поделен сверху донизу на слои. Рыбки, которые умеют перелетать с волны на волну, не смогут жить на дне — и наоборот. В каждом слое живет свое население. Вот и всё расслоение общества. У каждого своя страна. А вот вода — это общее. Т. е. словарь (языки могут отличаться друг от друга), привязанность к пейзажу, религия, история, культура и классическая литература, общенациональные даты, обычаи и т. д. И то, что общее, — то и объединяет. »

«Я сочинила однажды целый язык и написала на нем 16 сказок. Некоторые слова вошли в словарь. Самое популярное, "некузяво", означает "плохо". Его говорят в шутку. »

«Почему человек начинает писать, это никому не понятно. Когда ты журналист, это твоя работа, обязанность, и, видимо, жажда свободы выражается в том, что ты пишешь для себя что-то. То, что не предусмотрено зарплатой или рабочим днем... Но вообще-то я давно хотела стать писателем, знаете, дети, которые много читают, у них потребность сочинять что-то такое.
Правда, есть разница — когда ты журналист, ты пишешь на определенную тему. А вот с прозой сложнее, надо найти музыку... свою. »

«Да, я много лет писала, и у меня ничего не получалось. <...>
Надо было найти своё. Ведь это чистая случайность, когда художник находит свой стиль, чистая случайность, вот как будто везет. И, я думаю, в основе этой случайности лежит какое-то самоотречение. Как будто человек дает зарок не делать так-то и так-то. <...>
Я решила ото всего отказаться, что уже было, и писать абсолютно просто, безо всяких украшений и даже без диалогов. Так называемый "переводный стиль", т. е. который легко переводить. Ну, это было условное обозначение, потому что не в переводах было дело (когда ещё эти переводы будут!). Это был отказ привлекать внимание читателя. Я даже диалоги прятала внутри абзаца в кавычках. Ничем не привлекать внимания! Я решила делать всё наоборот, ничем не удивлять и не брать, а отталкивать. Не пускать. Но не пускать ненужных, посторонних, незнающих. Чужих, которые не понимают. Я искала читателя, который не наслаждения ищет от способа чужого писания, а ищет разрешения самых важных вопросов бытия, жизни и смерти, любви и одиночества и т. д. Главные вопросы, незыблимые, последние вопросы: зачем жить? Каков смысл того, что с нами происходит? Где истина? Возможно, это были такие скорее философские вопросы (или пародия на них, с немыслимыми бытовыми деталями) — вопросы без ответа. И этот мой читатель, я думала, не нуждается в украшениях, он нуждается в прямом и четком рассказе о том, что произошло. <...> Я думала, что история — это самое главное. Я так думала. Я тогда не знала, что каждый способ выражения приходит вместе с мыслью, и, когда есть что сказать, энергия этой истории тянет за собой способ. Понимаете, способ рассказа. И когда тебя эта история захватывает, то способ — я о нём не думаю. Он приходит сам собой. <...>
Всё поэтому писалось непрерывно, сразу. Я просто, практически, много лет ничего не зачеркивала. В моих черновиках очень мало зачеркнуто.
Сейчас этот этап уже прошел, я иногда даю себе волю и даю читателю порадоваться. Уже не отказываюсь от диалогов, пишу длинные вещи. Раньше мои рассказы сравнивали со стихами, написанными верлибром, говорили: "Это поэзия". »

«Теперь я уже думаю, что рассказ — это одна мысль. Мысль, для которой ты находишь некоторую форму. И вот весь фокус в том, поймает ли читатель эту мысль. Поймет ли, ради чего автор весь этот огород городил, и зачем он сам пробирался сквозь сюжет: чтобы потом стала наконец понятна сама мысль. »

«Нельзя, вернувшись, найти что было, никогда это не возможно. Ни красоту прежних мест, ни доброту старых друзей, ни-че-го. Ни тогдатошнюю любовь. И уж тем более ту же мысль. Она вообще не приходит дважды. »

«Пьеса: пьеса — это натянутая тетива с наложенной стрелой. Она должна сорваться в некий определенный момент. Надо ухитриться так натянуть, напрячь предыдущее, предшествовавшее пьесе событие, чтобы при открытии занавеса сами собой сыпались и сыпались детали, подробности, обстоятельства, открывалось все новое и новое — причем такое, такие проблемы, которые решить невозможно абсолютно! Бздым! Стрела сорвалась и летит. Но это только у меня так. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания, писатели, писательство

22:32 

Людмила Петрушевская. Какое ТВ


«Какое телевидение, стало быть, было нужно, чтобы воспитать из этого суетливого, скандального добытчика колбасы настоящего советского человека?
Тут нужна была великая идея, чтобы превратить наше нищее Куликово поле, место битвы за еду, за дефицит (а в дефиците вполне и запросто могла оказаться туалетная бумага или спички!), как это изобразить средствами искусства, — в страну мечты, в страну развитого социализма.
Если не получалось, материал запрещали.
В обиходе руководства бытовало слово "безыдейный". Это был приговор — фильму ли, пьесе, роману. "Безыдейщина". Запрет. »

«Вот это была национальная идея — марш-марш вперед, рабочий народ, под бой барабанов, под пение фанфар. При звуках такой музыки людишки у телевизоров начинали бойчее мечтать о лучшем, ведь сталь льётся в ковши, на целине белозубые комбайнеры ведут многотонные гиганты по золотым полям, создатели плотин массово машут навстречу восходящему солнцу, видя, как каскады воды валят в проран! Туда, на стройки! Туда, в Сибирь, стать настоящим человеком! Герои Аксёнова, Евтушенко, Анатолия Кузнецова звали школьников и лоботрясов стать наконец людьми, одна пьеса так и называлась: "Мы втроем поехали на целину".
<...>
А реальной жизни как бы не было. Например, у работающих женщин она была неправильная, ошибочная, негеройская, в битком набитых грязных автобусах, в трамваях (машин не было у простых баб), затем на работе, вечером в очередях, а потом в кухнях, со стиркой, веником, ссорами, долгами, сопливыми детками, с пьющими мужиками, с больными родителями... »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания

Цитаты из прочитанных книг

главная