• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: Петрушевская, Людмила (список заголовков)
16:26 

Людмила Петрушевская. Богиня парка


«Многие рассказывают посторонним о супругах и детях какие-то дивные истории, причем с большой любовью, а затем приходят к своим домочадцам, истратив весь душевный запас, с законным чувством раздражения.»
(из повести "Маленькая Грозная")

@темы: семья, жизнь, Петрушевская, Людмила

22:54 

Людмила Петрушевская. Лекция о жанрах


«Новелла. Краткость не всегда сестра таланта, Чехов пошутил. Он имел ввиду свою краткость в молодом возрасте. Позже его сестрой была уже только Марья Павловна, а писал он отменно длинно.
Достоевский, Толстой и Гончаров, Пруст и Джойс также. как известно, не писали кратко. Они изъяснялись роскошно, долгими периодами, растягивали фразу на страницу. Молодой Чехов же, видимо, испытывал легкий интерес к тому, почему у него все так быстро заканчивается, и вывел, смеясь, свою формулу. »

«Новелла, я повторяю, должна вызывать шок.
Фирменный знак новеллы: у неё бывает ещё и "второе дно", наличие некоторой загадки. Какая-то зыбкая позиция рассказчика...
Как говорили американцы после спектакля "Чинзано", буквально каждый раз: "Что вы этим хотели сказать?"
"What is your message?"
Мы встречали этот вопрос дружным смехом. Они хотели, чтобы им объяснили.
В новелле тоже ничего не объяснишь. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, новелла, писатели, писательство

22:51 

Людмила Петрушевская. Ответы на вопросы разных людей


«Советский народ (каковым он остается) терпеть не может шляп, за это ещё с Гражданской войны, с 20-х годов, могли "забрать" и шлепнуть. Дворяне носили! Не мы! Недаром сейчас самый удобный объект для насмешек на улице, для самоутверждения — это старушка в шляпке. Враг народа! Любимое определение для таких вредных личностей — старуха Шапокляк. Народ, посмотрев мои выступления в Ютьюбе, с удовольствием понимает, что меня есть за что обзывать: за шляпки! Так сказать, гы-ы. »

«А что вы хотите, чтобы я пользовалась нынешними методами камуфляжа? Парик ХХL, ресницы трехмесячной наклейки, балахон мини и высокие сапоги под шорты? А губы, то, что под шеей, и нос пересоздать по методу Майкла Джексона?
Мне 73 года, пусть этим балуется 60-летняя молодежь. »

«Гордиться, что ты не сноб, — уже снобизм. Вообще, как сказал один деревенский старичок, "гордисси — никуда не годиссии". Сознавать, что ты сострадаешь, — это из той же оперы. »

«Больше всего меня мучают проблемы самых незащищенных, детей-сирот, им часто не дают того, на что они имеют право по выходе из детдомов: жилья. Я с этим столкнулась недавно. А сколько получают дети, потерявшие кормильца? Копейки!
И меня терзает жизнь престарелых людей, за которыми государство не смотрит, там только видимость опеки, им раз в неделю самое лучшее что — приносят крупу, молоко, хлеб из магазина, а убрать, приготовить, постирать и вывести человека на воздух — это, простите, не дело органов опеки.
И существование колясочников-инвалидов, для них нет ничего, даже простых пандусов на тротуарах, а про лестницы в подъездах и не говорю; они поэтому не могут выехать, они под домашним арестом. Я это знаю не понаслышке, моя внучка была парализована от рождения, и все больницы, лестницы и мостовые мы с ней прошли до самого конца. Кстати, и мамы с колясками тоже таскают свой драгоценный груз по лестницам и переваливают кое-как через края тротуаров. »

«[И всё-таки, "Ёжик в тумане" это Вы?]
Да забодали меня с этим ежом. Мне оно надо? Один раз, больше десяти лет назад, я в статье обмолвилась, что Норштейн мне позвонил, дескать, не буду ли я против, что ежик получился на меня похож. Все поняли, что Франческа Ярбусова, художница, рисовала с меня. Но это не так. И сам Юрка возражает. Они меня не имели в виду вообще. Долгая, тяжелая была работа над этим образом. Это случайно получилось. И Юра, как исключительно честный человек, меня предупредил. И когда его спрашивали: вы с него делали колючего, он вскипал каждый раз. В результате народ интересуется: что, Петрушевская примазывается к славе ежа? Юра по моей просьбе даже в своей книге все еще раз объяснил. Но вопрос стоит.
Я, кстати, больше похожа на Цаплю в шляпке, из другого его мультфильма. Но это тоже случайность. »

«Но каждый человек один-единственный такой экземпляр на свете. Я говорила своим студентам: вы стоите посреди мира. От вас до любой точки горизонта одинаковое расстояние. И только вы занимаете эту позицию. Шагнете — опять вы в центре мира. Цените это. »

«Да, я долго скрывала, что сочиняю песенки. Не хотела быть автором-исполнителем. Не люблю я эти ми миноры под гитару. Я ведь сначала была певицей своих переводов — как говорилось выше, переводов вольных, невольных и фривольных. Но сейчас уже камуфлироваться трудно, делаю новый альбом целиком свой или частично на фольклорные мотивы. Вынужденно я стала сочинять и мелодии. »

«Я — чернушница по определению советского лидера с интересной фамилией Черненко. Он назвал меня "очернительницей советской действительности", и много лет я была запрещённым автором. »

«Это было письмо в Литву.
"Дорогие литовские друзья, простите нас. Фашисты из коммунистической партии во главе с их президентом потому нападают на вашу землю, что их скоро отовсюду погонят".
А в открытом письме самому Горби (я его прочла в Союзе кинематографистов на митинге) я написала: "Мы думали, что вы только притворяетесь малограмотным." Народ, после того как я его прочла, старался на меня не смотреть. »

«В целом я была как Нестор-летописец. И остаюсь им. Почти везде в моих текстах присутствует реальность. Некоторые меня читать не могут. Они, возможно, так и пройдут по жизни, не зная чужой беды. Чернуха, бытовуха? Есть другое слово, реализм. »

«Вы знаете, я уже поняла, что написать — значит освободиться. Как при родах. Опростаться. Мучает тебя — передать другим. Почему люди рассказывают о катастрофических бедах, причем происходящих не с ними? Они освобождаются. »

«Умные читатели никогда не считали меня чудовищем, откуда Вы это взяли? А другим, не очень родственным мне по всем параметрам, я нарочно создаю препятствия для чтения, первая глава романа "Номер Один, или В садах других возможностей" не дает прорваться сквозь текст неподготовленным. Ко второй главе приходят только нужные. »

«Иногда жестокое воспоминание или рассказанная кем-то история заставляет защищаться, то есть написать, зафиксировать и опубликовать, передать всем, избавиться. Такие роды, извержение жемчужины из раковины (на что не способен моллюск, вынужденный пожизненно носить в себе свое страдание, спрятав его в пелену защитного перламутра; неписатель).
Довольно часто, когда напряженно думаешь о чем-то, ищешь выход сюжету, вдруг выскакивает посреди жизни четкий намек. То ли лицо в толпе, то ли написанная (услышанная) где-то фраза. Иногда это просто потрясает, такое точное совпадение. »

«Долорес — так меня никто никогда не называл. Люся я была почти от рождения (иногда, у бабушки, звалась Лола). Имя Д. существовало только в метрике, а часто ли ребенок ее видит? Когда я поняла в 16 лет, что мне угрожает — вместо школьной Люси Яковлевой стать Долорес Стефановной Петрушевской — я стала умолять маму убрать этот ужас. Поменяли. »

«Никогда и не при какой погоде я не собиралась расставаться с Москвой. Когда против меня возбудили уголовное дело, а я как-то умудрилась уехать с детьми за границу, мы сидели во время августовского путча в Берлине, и на второй день я упросила мужа мнея отпустить домой. Они бы пока, до лучших времен, остались в Германии среди друзей, у меня там вышла книга и должны были выйти еще и другие в разных странах. А мне надо было ехать домой и раздать деньги со сберкнижки старым родительницам, они оказались без меня вообще нищие. Ну и подумала: лучше сидеть дома на зоне, чем жить за бугром. Всё родной язык.»

«Вообще всегда власть живет там, а мы тут. В другом слое океана. Иногда то мы туда замахнемся, то она нас укоротит как Прокруст, а в целом, пока ты ей не опасна, власть не очень заботится о твоем существовании, если только не попасть к садисту на его рабочем месте. »

«А зимой я не выходила из дому, босая не побежишь... Мы были нищие, члены семьи врагов народа, я об этом писала. Счастье начиналось, когда мама из Москвы присылала деньги, и моей тете Ваве удавалось купить керосин. На полочку над диваном ставили сияющую керосиновую лампу (свет у нас отрубили раз и навсегда за неуплату).
<...>
Зимой я лежала при бабе Вале в кровати, она почти не ходила от голодной водянки, и бабушка мне рассказывала наизусть Гоголя.»

«Мама уехала учиться в Москву, когда мне было 5 лет. Это был редкостный случай — в эвакуации она, закончившая 4 курса литературного факультета, работала чернорабочей на заводе "Шарикоподшипник", об этом я не раз рассказывала в своих книгах. Перспектив никаких не было. И она послала документы в Москву для поступления в театральный институт, и вдруг ей пришел вызов на учебу. И она тайно уехала. Знала, что дома ее не отпустят. Тетя и бабушка ей этого никогда не простили. Так бывает. Хотя мама посылала деньги, и на это мы и жили. Закончив ГИТИС и устроившись на работу, она приехала за мной в Куйбышев, дети нашли меня на улице, я была уже бродячая нищенка, сбежала из дому от бабушки с тетей. Потом такую голодную бродяжку кто-то пожалел и удочерил, но я и оттуда сбежала, потому что упорно ждала маму. И когда она приехала и меня начали искать, я не поверила этим детям, брату и сестре, они меня часто били, но весь двор кричал: "твоя мать приехала!". Дети подхватили меня под мышки и повели. Моя мама в ожидании сварила у соседей манную кашу на молоке, сладкую и с маслом, и ждала меня за столом, я вошла (под конвоем), увидела свою маму и просто зарыдала, согнулась от счастья, прорвало. Дети продолжали меня держать... Вообще-то плакать тогда было нельзя. Слезам не верили. А от манной каши меня стошнило, я не люблю ее до сих пор. »

«Мои рассказы в основе своей — это подлинные истории. Так сказать, документы эпохи. (Речь не идет о мистических вещах и сказках.) И бывает, что прежние знакомые себя узнают по каким-то деталям и не прощают. И правильно делают. Но годы идут, и получается, что их истории остались в книгах. Правда, героям это, наверно, не по душе. Мне, видимо, воздастся. »

«Мои бабушка и дедушка пели дома дуэты из опер, моя мама пела мне оперные арии. Я десять лет провела в академических хорах (детском Локтевском и университетском), а это выучка на Моцарте, Бахе, русской классике. У меня был альт, по-взрослому — меццо-сопрано. Потом перешла в оперную студию МГУ, готовила партию няни в "Онегине", который шел в ДК на Ленгорах, а пока что пела там в хоре. С тех пор знаю эту оперу наизусть. После университета играла на сцене и в Эстрадном театре "Наш дом". Там было много музыки. Ну и — попутно — пела под гитару, меня таскали из компании в компанию. А потом родился сын Кирюша, и уже все было посвящено семье. »

«Просто в свое время, когда мои рассказы не печатали, я по предложению МХАТа начала писать пьесы (то есть по просьбе помощника Олега Ефремова Михаила Горюнова, котрый в "Новом мире" получил от редактора Инны Борисовой мои неопубликованные и запрещенные рассказы и мне позвонил с предложением заняться драматургией). Писала пьесы от отчаяния, чтобы хоть как-то существовать. А потом, когда были запрещены и пьесы, и даже уже поставленные спектакли ("Уроки музыки" и "Чинзано" Виктюка, "Уроки музыки" Арцибашева на Таганке, "Квартира Коломбны" в "Современнике" и "Три девушки" в Ленкоме) и меня буквально загнали в угол, началась наша бархатная революция, т.е. перестройка.
<...>
И сейчас в Москве у меня спектакли идут только в трех театрах. Писать-то пьесы и их печатать я не перестала. Однако театр как-то меня уже не привлекал (и я его). Умер мой режиссер Олег Ефремов, ушел к другому зрителю Роман Виктюк, Марк Анатольевич Захаров воспитал новую звезду в своём театре, прекрасную дочку Сашу, и для нее мои пьесы не годились (попросив у меня новый текст и прочтя его, он выразился приблизительно так, что этот автор сбрендил окончательно. Мне передали, спасибо. Но я М.А. все равно люблю). »

«А вообще, человеческое общество — как океан, я об этом говорила. Он ведь поделен сверху донизу на слои. Рыбки, которые умеют перелетать с волны на волну, не смогут жить на дне — и наоборот. В каждом слое живет свое население. Вот и всё расслоение общества. У каждого своя страна. А вот вода — это общее. Т. е. словарь (языки могут отличаться друг от друга), привязанность к пейзажу, религия, история, культура и классическая литература, общенациональные даты, обычаи и т. д. И то, что общее, — то и объединяет. »

«Я сочинила однажды целый язык и написала на нем 16 сказок. Некоторые слова вошли в словарь. Самое популярное, "некузяво", означает "плохо". Его говорят в шутку. »

«Почему человек начинает писать, это никому не понятно. Когда ты журналист, это твоя работа, обязанность, и, видимо, жажда свободы выражается в том, что ты пишешь для себя что-то. То, что не предусмотрено зарплатой или рабочим днем... Но вообще-то я давно хотела стать писателем, знаете, дети, которые много читают, у них потребность сочинять что-то такое.
Правда, есть разница — когда ты журналист, ты пишешь на определенную тему. А вот с прозой сложнее, надо найти музыку... свою. »

«Да, я много лет писала, и у меня ничего не получалось. <...>
Надо было найти своё. Ведь это чистая случайность, когда художник находит свой стиль, чистая случайность, вот как будто везет. И, я думаю, в основе этой случайности лежит какое-то самоотречение. Как будто человек дает зарок не делать так-то и так-то. <...>
Я решила ото всего отказаться, что уже было, и писать абсолютно просто, безо всяких украшений и даже без диалогов. Так называемый "переводный стиль", т. е. который легко переводить. Ну, это было условное обозначение, потому что не в переводах было дело (когда ещё эти переводы будут!). Это был отказ привлекать внимание читателя. Я даже диалоги прятала внутри абзаца в кавычках. Ничем не привлекать внимания! Я решила делать всё наоборот, ничем не удивлять и не брать, а отталкивать. Не пускать. Но не пускать ненужных, посторонних, незнающих. Чужих, которые не понимают. Я искала читателя, который не наслаждения ищет от способа чужого писания, а ищет разрешения самых важных вопросов бытия, жизни и смерти, любви и одиночества и т. д. Главные вопросы, незыблимые, последние вопросы: зачем жить? Каков смысл того, что с нами происходит? Где истина? Возможно, это были такие скорее философские вопросы (или пародия на них, с немыслимыми бытовыми деталями) — вопросы без ответа. И этот мой читатель, я думала, не нуждается в украшениях, он нуждается в прямом и четком рассказе о том, что произошло. <...> Я думала, что история — это самое главное. Я так думала. Я тогда не знала, что каждый способ выражения приходит вместе с мыслью, и, когда есть что сказать, энергия этой истории тянет за собой способ. Понимаете, способ рассказа. И когда тебя эта история захватывает, то способ — я о нём не думаю. Он приходит сам собой. <...>
Всё поэтому писалось непрерывно, сразу. Я просто, практически, много лет ничего не зачеркивала. В моих черновиках очень мало зачеркнуто.
Сейчас этот этап уже прошел, я иногда даю себе волю и даю читателю порадоваться. Уже не отказываюсь от диалогов, пишу длинные вещи. Раньше мои рассказы сравнивали со стихами, написанными верлибром, говорили: "Это поэзия". »

«Теперь я уже думаю, что рассказ — это одна мысль. Мысль, для которой ты находишь некоторую форму. И вот весь фокус в том, поймает ли читатель эту мысль. Поймет ли, ради чего автор весь этот огород городил, и зачем он сам пробирался сквозь сюжет: чтобы потом стала наконец понятна сама мысль. »

«Нельзя, вернувшись, найти что было, никогда это не возможно. Ни красоту прежних мест, ни доброту старых друзей, ни-че-го. Ни тогдатошнюю любовь. И уж тем более ту же мысль. Она вообще не приходит дважды. »

«Пьеса: пьеса — это натянутая тетива с наложенной стрелой. Она должна сорваться в некий определенный момент. Надо ухитриться так натянуть, напрячь предыдущее, предшествовавшее пьесе событие, чтобы при открытии занавеса сами собой сыпались и сыпались детали, подробности, обстоятельства, открывалось все новое и новое — причем такое, такие проблемы, которые решить невозможно абсолютно! Бздым! Стрела сорвалась и летит. Но это только у меня так. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания, писатели, писательство

22:43 

Людмила Петрушевская. Пани, мадам, сеньора


«Возраст, удивительное дело. Я два раза в жизни чувствовала себя старой — в восемнадцать лет и в тридцать. Потом уже было не до того, как ни странно. »

«Однажды я шла по аллее в Сокольниках с детьми, Федей и маленькой Наташей. <...>
И в этот момент из кустов наперерез нашему маршруту выдвигается пенсионер.
Сокольнические пенсионеры — это каста. Это брамины отдыха, питания и самолечения. Мастера флирта. <...>
Пенсионер поднял брови и признёс игриво:
— Ооо, какая бабушка!
Одной фразой я была низвергнута из картины Левитана — теперь я была героиней произведения Поленова "Всё в прошлом".
— Я не бабушка, — возразил мой голос.
— А ххто, мм? — легкомысленно спросил он.
Тут я нашла убийственную формулировку:
— Я прабабушка.
Пенсионер нырнул в кусты, не издав ни звука. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, возраст, воспоминания

22:40 

Людмила Петрушевская. Письмо начинающему поэту


«Но потом я услышала чужую историю и в два приема написала "Такую девочку", рассказ, почти документальный (об этом я тоже рассказывала).
Он был настолько тяжелый, что его напечатали только через двадцать лет.
И там мне уже было не до сравнений, я писала его как монолог, от первого лица. Когда кто-то другому рассказывает историю, он не будет туда ничего вплетать, никаких описаний природы, или снега, а если нужен портрет, то всегда какой-то одной деталью — "косоглазый" или "похож на Диму". Всё только по делу.
Потом я только так и писала и даже говорила себе — это как один человек рассказывает другому свою жизнь на автобусной остановке, пока стоят и ждут и слушатель никуда не денется. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, писательство

22:37 

Людмила Петрушевская. Детали церемонии "Большая книга" 2010 года


«Месяца за полтора до события мне предложили быть председателем жюри "Большой книги" и затем, сразу после вручения, дать концерт. Я отказалась. Председатель жюри поет после вручения премии? Какая-то абсурдистская оперетта. Тогда мне предложили выйти на сцену простым членом жюри, назвать лауреата и тут же спеть. Вон Швыдкой будет играть на рояле, так что все нормально. Домашний неофициальный праздник. Я опять правильно отказалась (член жюри, вручив премию, от счастья запоет?), но потом подумала, что можно просто дать концерт после торжественной части.
Любопытно было посмотреть, как будет реагировать эта, всегда довольно враждебно настроенная ко мне, литературная публика. Но не посчастливилось. Как говорила мама одной моей знакомой: "Я всегда плохо к ней относилась, но этого я от нее не ожидала". »

Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, воспоминания, пение

22:32 

Людмила Петрушевская. Какое ТВ


«Какое телевидение, стало быть, было нужно, чтобы воспитать из этого суетливого, скандального добытчика колбасы настоящего советского человека?
Тут нужна была великая идея, чтобы превратить наше нищее Куликово поле, место битвы за еду, за дефицит (а в дефиците вполне и запросто могла оказаться туалетная бумага или спички!), как это изобразить средствами искусства, — в страну мечты, в страну развитого социализма.
Если не получалось, материал запрещали.
В обиходе руководства бытовало слово "безыдейный". Это был приговор — фильму ли, пьесе, роману. "Безыдейщина". Запрет. »

«Вот это была национальная идея — марш-марш вперед, рабочий народ, под бой барабанов, под пение фанфар. При звуках такой музыки людишки у телевизоров начинали бойчее мечтать о лучшем, ведь сталь льётся в ковши, на целине белозубые комбайнеры ведут многотонные гиганты по золотым полям, создатели плотин массово машут навстречу восходящему солнцу, видя, как каскады воды валят в проран! Туда, на стройки! Туда, в Сибирь, стать настоящим человеком! Герои Аксёнова, Евтушенко, Анатолия Кузнецова звали школьников и лоботрясов стать наконец людьми, одна пьеса так и называлась: "Мы втроем поехали на целину".
<...>
А реальной жизни как бы не было. Например, у работающих женщин она была неправильная, ошибочная, негеройская, в битком набитых грязных автобусах, в трамваях (машин не было у простых баб), затем на работе, вечером в очередях, а потом в кухнях, со стиркой, веником, ссорами, долгами, сопливыми детками, с пьющими мужиками, с больными родителями... »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, СССР, воспоминания

22:28 

Людмила Петрушевская. Как начать петь


«В рассказах о себе должен присутствовать здоровый смех — над своей судьбой, которая выкидывает коленца, над тем существом, которого вы не знаете и которым вы являетесь и с изумлением, изнутри, слушаете, что с ним происходит и что оно произносит...»

«Вопрос был: "Как вы начали петь?"
То есть я петь никогда и не прекращала. <...>
Начало я изложила в своей книжке "Истории из моей собственной жизни", как я пела по дворам в голодные послевоенные годы, с семи до девяти лет, в надежде на кусок хлеба. Как пела в пионерских лагерях, в детских туберкулезных санаториях, в школе, в знаменитом хоре Локтева и не менее знаменитом хоре МГУ (Серафима Владимировна Попова). Собственно, о том и была написана пьеса "Московский хор". И несколько рассказов про вокал — в частности, "Как цветок на заре" и "Призрак оперы". »

«Как жить человеку, который не может не петь? Да, он поет в ванной, ему кажется, что там он имеет право (за закрытой ведь дверью). Если же он заведет свою волынку в выходной или после работы в условиях квартиры, сидя за пианино или взявши гармонь (гитару, балалайку), то семья тут же это занятие каким-то образом пресечет. »

«Самый первый раз, когда я посягнула петь в уже довольно немолодом состоянии, это был день рождения одного галериста, у которого я раньше выставляла свои работы. Там играл мальчик-тапер, и все уже бродили веселые. Я тихо подобралась к пианисту и спросила, знает ли он "Опавшие листья". Он кивнул. И мы с ним исполнили это дело. Тут, что называется, "и прилетели стада". Народ остановился. Я пела как последний раз в жизни, перед приходом конвоя.»


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, воспоминания, пение

22:23 

Людмила Петрушевская. Путь советского писателя (Попытка признания)


«Как становятся писателями: в сущности, изо всех творческих профессий эта — самая простая по подготовке. Надо просто уметь читать и писать, то есть хотя бы пройти курс первых двух классов начальной школы (а ведь музыкантам, художникам, актерам требуется специальное образование).
Во времена советской власти тот, кто хотел стать писателем (вернее, членом Союза советских писателей), — мог стать им. Надо было только связно излагать свои мысли и писать по определенным идеологическим правилам. »

«Я ведь относилась к книгам так: если они попали ко мне в руки, они должны быть прочитаны. Меня ничто не отпугивало, ни вялый сюжет, ни идиотский язык, ни картонные персонажи. После школы я шла не домой, и не обедать, и не гулять во двор, а в детскую библиотеку. Когда она закрывалась, я тащилась в наш так называемый "парткабинет" при райкоме партии на улице Чехова, в пыльную комнату с графином воды, куда пускали всех (никто туда не ходил кроме меня и нескольких ребят, которые в особо сильные морозы играли там в шашки), — и в этом помещении стоял шкаф с книгами и журналами. Я их все давно прочла и все равно со вздохом брала какой-нибудь томище и погружалась в книгу заново. Мне было все равно, лишь бы читать. Журналы — "Крокодил" и "Огонек" — я выучила чуть ли не наизусть (не зная, что много лет спустя я сама буду в них печататься).
Когда я закончила школу, я продолжала все лето ходить в свою детскую библиотеку, готовилась там к поступлению в университет. И уж насколько сурово ко мне там ни относились закаленные библиотекарши (они не давали мне читать книги о шпионах, а требовали, чтобы я брала книги по школьной программе), — всё равно сердце одной из них дрогнуло, когда я, поступив в МГУ, пришла прощаться: она достала мой законченный библиотечный формуляр, перечеркнула первую страничку с именем, повертела его в руках, не глядя на меня, и вдруг сказала: "Ты знаешь, ты прочла у нас больше всех книг за всю историю библиотеки. Мы ведь ведем учет. Заходи к нам..." »

«Итак, я росла среди страшных текстов, абсолютно мне понятных и не вызывающих ни малейшего умственного напряжения. Я глотала их как рыба воду, как теперешний телезритель глотает ежевечерний набор сериалов.
Ибо ни Платонов, ни Бабель, ни Булгаков не были разрешены. Вершины литературы были скрыты плотной партийной мглой — или похоронены под грязными, мутными валами коммунистического цунами, так же, как были погребены души миллионов людей, носителей другой культуры и другой нравственности.
Что было разрешено уже во времена моей юности — это великие иностранцы. Не все. Не Кафка и не Пруст. Но Томас Манн, Хемингуэй, Фицджеральд.
И вот тут у меня в душе как будто прорвало плотину. Я поняла, что Томас Манн — моя путеводная нить. И когда я сама начала писать, я уже знала, что моя фраза будет бесконечной, как у него, она должна будет вилять, струиться, подбираться к сущности с боковой позиции, не впрямую и не сразу.
Потом меня вдруг ударило в самое сердце — я познакомилась с Олешей, Шкловским, Тыняновым. Их теория остранения покорила мое сердце. Да! С первой же фразы надо изумить, сбить с ног читателя. Надо работать над метафорой, над сравнениями! Я написала свой первый рассказ настолько изобретательно, что понапихала в каждую фразу по несколько образов. Накрашенные ресницы у меня были как тараканьи лапки, электричка мчалась каской вперед, обертка вокруг пачки мороженого топорщилась вроде балетной пачки и т. д. »

«Долгие годы я бесплодно трудилась над текстами, печатала, печатала на машинке, не уходя вечерами домой. Я работала в то время в журнальчике. В новогодней шуточной стенгазете обо всех написали, кто чего добился, — а про меня было сказано, что я сломала на редакционной машинке букву "п"! »

«Всегда с тех пор я писала предельно просто, безо всяких усилий сделать нечто интересное, образное, не такое. Вообще не было вопросов, трудностей, пауз — рассказы шли и шли чередой. Как если бы мне их диктовали (не я одна это ощущала). »

«Может быть, слишком велика была разница между тем, что я в детстве читала, и реальной жизнью.
И в конечном итоге это воспитание идеального человека с помощью учебников идеальной жизни дало потрясающий по силе результат. Библиотекарши через книги хотели научить меня, как надо жить, на примере героев литературы, которые проповедовали — нельзя врать, лицемерить, надо отстаивать свои взгляды, несмотря ни на что. И уж коли ты разведчик, во вражеском лагере, держись до конца.
И они воспитали из меня пылкого, честного, принципиального и несгибаемого врага этой литературы и этого строя.
Но, как бывалый разведчик, я много лет скрывала свою сущность, нигде не выступала с речами, не созывала пресс-конференций, когда меня однажды захотели посадить, не была диссиденткой, не хотела эмигрировать ни за что. »


Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, воспоминания, писательство, чтение

22:18 

Людмила Петрушевская. Моя Москва


«Когда мама привезла меня в 1947 году из Куйбышева, где я обитала на улице и побиралась, причем за мной охотились тетки из так называемого Наробраза (Отдела народного образования), чтобы поместить меня в детский дом, а я от них бегала как затравленный заяц, — так вот, когда мама меня нашла и забрала в Москву, жить было негде, и мы поселились у деда под столом.[ Дед Л.П. — Николай Яковлев ] Я немедленно начала лазить по книжным полкам. Увы, мне в этой библиотеке поживиться не удалось, она вся была на иностранных языках. Дед знал их одиннадцать, не считая семидесяти кавказских, на которых он писал грамматики, переводя их с арабского алфавита сначала на латинский, а затем на русский — или вообще составляя эти грамматики заново, для бесписьменных племен. Первая чеченская грамматика была создана им. »

Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: Петрушевская, Людмила, воспоминания

22:11 

Людмила Петрушевская. На тему о вдохновении


«Было дело, что текст рассказа являлся мне в полном виде. То есть начинала звучать первая строка со своим ритмом (обязательно), и важно было иметь при себе ручку и бумагу. Один раз в метро я медленно продвигалась в толпе на пересадку, и пришёл в голову полный текст. Вернее сказать, я не заглядывала за первую фразу, нужды не было. Знала, что стоит потянуть за эту нитку, клубок сам начнёт разматываться до конца.
Пошарила вслепую в сумке, ручка не нашлась. Первая фраза гудела в голове, я её специально удерживала на одной ноте, не давая ей двигаться дальше.
Кое-как выбравшись из толпы, я перетрясла всю сумку. Ручки не было! Вот это было настоящее отчаяние.
Музыка кончилась. Упустила.
Дома я кинулась записывать, но вынуждена была остановить эту затею, рассказ растаял. Всю ночь промучилась. На следующий день на работе я пошла в библиотеку и заставила себя вспомнить. Однако это было уже не то (речь идет о рассказе "Грипп"). С тех пор я боюсь остаться без ручки и бумаги и своим студентам всегда говорю: мысль приходит только один раз, больше она не явится, и ее надо записать обязательно. Неважно, одна ли это будет фраза или полный сюжет, воспоминание, навеянное чьим-то лицом, музыкой, словом или запахом (как у Пруста, астматики очень остро чувствуют все запахи).»

«Однажды я подумала, что уже есть наработанное ремесло, все повторяется, все одно и то же, удар, воспоминание, слезы, ручка, бумага, быстрое письмо, и надо от этого уходить, потому что есть опасность самоповторения. Позже я узнала, что китайские и японские мастера акварели, достигнув определенной степени мастерства, уходили от самих себя, меняли имя, способ рисования, даже руку — правую не левую, только чтобы уйти от своей манеры, от скуки умения.
И я перестала записывать. Когда оно приходило, я думала: а, ладно, хватит. Не буду.
Может быть, это еще было и потому, что мои рассказы не печатали и надежды на это не было. Ну, ещё одной штукой больше, что это изменит.»

«Всё стильное легко пародируется и тиражируется. И я однажды прочла у одного начинающего писателя буквально свой абзац. И остолбенела от горя, как жена Лота, оглянувшаяся на свой сожженный город. Меня не печатали, но мои рассказы ходили по редакциям в рукописях.»

Источник:
Людмила Петрушевская. От первого лица: Разговоры о прошлом и теперешнем.

@темы: вдохновение, Петрушевская, Людмила, писательство

17:03 

Людмила Петрушевская. Детский праздник (Истории из жизни детей и их родителей)


«Многие мелочи оказываются решающими в жизни человека, и, когда они пропадают, исчезают, что-то обрушивается с грохотом. Мелкий кирпичик держит на себе башню! »

(рассказ "Беленький мальчик")

@темы: Петрушевская, Людмила, жизнь, мелочи жизни

Цитаты из прочитанных книг

главная